иммануил

слуга Божjи

православные сербы-братушки, описывая свои отношения с Богом, употребляют слово "слуга".
они - не рабы. рабы - это мы.
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
иммануил

к образу мастера (жизнь господина де мольера)

"Дамы пишут трогательно, с этим ничего уж не поделаешь! Но ты, мой бедный и окровавленный мастер! Ты нигде не хотел умирать - ни дома и ни вне дома!"
(в прологе, март 1933-го).

в 15 главе Лагранж (альтер-эго Булгакова),обращаясь к Мольеру, впервые именует его мастером.

Преданный своему театру секретарь и казначей говорил раздраженно своему директору:
- Вы знаете,  мастер,  этот  Вигарани-форменный  висельник!  Он  спалил декорации и машины, чтобы все забыли о работах Торелли!

30 глава "Сцены в парке".

Парк в Отейле. Осень. Под ногами шуршат листья. По аллее идут двое. Тот, который постарше, опирается на палку, сгорблен, нервно подергивается  и
покашливает. У другого, помоложе, розоватое лицо человека, который понимает толк в винах. Он посвистывает и напевает какой-то вздор.
Садятся  на  скамейку  и  вначале  говорят  о  пустяках.
Старший говорит о том, что он не может ее забыть, что он не  может  без нее жить. Потом начинает проклинать свою жизнь и заявляет, что он несчастен.

-  Я,  знаешь  ли,  скоро  умру,  -  говорит  старший   и   таинственно добавляет:-Ты ведь знаешь, какая у меня серьезная болезнь.
     "О господи, зачем я пошел в парк?" - думает младший, а вслух говорит:
     - Э, какой вздор! Я тоже себя плохо чувствую...
     - Мне пятьдесят лет, не забудь! - угрожающе говорит старший. .
     - Мой бог, вчера тебе было сорок восемь, - оживляется младший,  -  ведь нельзя же, в самом деле,  чтобы  человеку  становилось  сразу  на  два  года
больше, как только у него дурное расположение духа!
     - Я хочу к ней, - монотонно повторяет старший, - я хочу опять на  улицу Фомы!

- никогда в жизни мне не удавалось написать ничего, что доставило бы мне хотя бы крошечное удовлетворение.
иммануил

к образу мастера (кабала святош)

Лагранж (раскрыв свой плащ): Вы, учитель, не человек, не человек. Вы - тряпка, которой моют полы!
Мольер (ему): Дерзкий щенок! Не рассуждай о том, чего не понимаешь. (Пауза. Муаррону.) Вставай, не протирай штаны.
иммануил

курлык

законность власти определяется количеством людей, которые готовы за эту власть умереть.
вероятно, ничем другим измерить это не получится.
иммануил

Ямада Отодзо

ФСБ России рассекретило документы, которые касаются испытаний на советских гражданах бактериологического оружия Квантунской армией, в том числе отрядом 731.
иммануил

животное

Лиду муж ебёт часами -
У него часы с кукушкой.
Прикупив на рынке раков,
Раком Машу прёт Андрюшка.

У соседа Николая
Порют Зину по-собачьи,
Неприлично громко лая
И отчаянно свиняча.

По-жирафьи, по-коровьи
Прутся люди на зимовье.

По удодьи, по-слоновьи,
По-утячьи и ежачьи,
По-дитячьи и макачьи…


Целый день возня и стоны.
Целый день шуршат гондоны.

И ищу я человека
По ебучим по лесам.
Никаких уж сил, бля, нету,
Я завою скоро сам.

Я завою и залезу
На какую-нибудь рысь.
Щас с ума вот только съеду,
И тогда уж, рысь, держись!
иммануил

Шизофрения, как и было сказано. ("Откровение от Михаила", лекция шестая)

– Эх, Никанор Иванович! – задушевно воскликнул неизвестный.
– Что такое официальное лицо или неофициальное?
Все это зависит от того, с какой точки зрения смотреть
на предмет, все это, Никанор Иванович, условно и зыбко.
Сегодня я неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное!
А бывает и наоборот, Никанор Иванович. И еще как бывает!

         В 6–ой главе «Мастера и Маргариты» описана сцена в клинике профессора Стравинского, куда привозят Ивана после его явления народу в Грибоедове. И далее в 8-ой главе «Поединок между профессором и поэтом» появляется уже сам Стравинский, беседует с Иваном и пропадает из книги навсегда.
         Перед тем, как приступить к разбору этих двух глав, осмелюсь вам напомнить об одном из своих исходных тезисов.
            Как я уже говорил, действие романа происходит в трех мирах (божественном, человеческом и в мире Духа) и являет собой противостояние двух главных героев, встречающихся в каждом из этих миров, и к концу романа свои противоречия удачно разрешающих. В романе постоянно переплетаются две триады, Сила и Истина, причем Бог не в Силе, а в Истине.
         Первая троица: a) прокуратор всадник Понтий Пилат; b) всадник Апокалипсиса профессор Воланд; и c) профессор Стравинский из клиники для душевнобольных.
         Вторая: a) бездомный философ Иешуа Га-Ноцри; b) Мастер (он же Поэт, он же Фауст), живущий в сумасшедшем доме или в подвале (символ подавленного эго); и c) поэт Иван Николаевич Бездомный, в эпилоге сотрудник института истории и философии, профессор.
         То есть Пилата, Воланда и Стравинского по замыслу автора должен играть один актёр. Так же как другой актёр должен исполнять роли одновременно и Иешуа, и Мастера, и Ивана. Еще раз это подчеркиваю.
         Ошибка большинства современных интерпретаторов романа заключается в том, что все персонажи в нём официальным булгаковедением поделены на пары. Так, я недавно с удивлением узнал, что существует устоявшаяся версия, по которой Иван считается аватаром Левия Матвея. Я понимаю, откуда она взялась, но в дальнейшем она неизбежно рождает неразрешимые противоречия.
         Однако всё становится куда проще и понятнее, если принять версию двух трехходовок, предлагаемую мной.
         Для начала скажу, что допустив предположение о том, что Пилат и Стравинский, а также Иешуа и Иванушка – это одни и те же персонажи, легко можно обнаружить, что шестая глава романа является зеркальным отражением второй – сцены суда у прокуратора. Она значительно короче, но до определенного момента копирует вторую с точностью до наоборот – этот приём зеркальности Булгаков неоднократно применяет в романе.
         Вот только Стравинского в 6-ой главе Булгаков заменяет безымянным «усталым врачом», работающим на приёме в эту ночь. Булгаков, как известно, сам был врачом, и порядок поступления пациента в клинику ему был известен досконально. Исключительно профессиональные знания помешали Михаилу Афанасьевичу привезти Иванушку к Стравинскому сразу, хотя этот приём драматургически кажется мне более точным. В массовом сознании читателя эти два врача уже давно стали одним профессором. Но не мог великий Стравинский, светило науки и медицины, сам дежурить в эту ночь – хорошо, допустим.
         Однако напомню вам, что первым из троицы Силы в романе появляется Воланд, мы видим его глазами литераторов – поэта и редактора. Воланд на правах очевидца вводит в рассказ Пилата, при этом повествование в той главе ведется от лица Пилата. И Пилат, в конечном счете, приводит Ивана к Стравинскому.
         – Так из-за чего же вы попали сюда?
         – Из-за Понтия Пилата, – хмуро глянув в пол, ответил Иван.
         А теперь приступим непосредственно к тексту.
         «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».
         «Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с острой бородкой и облаченный в белый халат, была половина второго ночи».
         «Трое санитаров не спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Тут же находился и крайне взволнованный поэт Рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван Николаевич, лежали грудой на том же диване. Руки и ноги Ивана Николаевича были свободны».
         «И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной».
         Далее об Иешуа:
         «Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора».
         Об Иване:
         «Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув брови, и даже не шевельнулся при входе врача».
         Вот еще момент: в начале диалога и Иван, и Иешуа обращаются к собеседнику так, как к нему не следует обращаться.
         « – Так, так, так, – сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: – Здравствуйте!
         – Здорово, вредитель! – злобно и громко ответил Иван».
         «Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:
         – Добрый человек! Поверь мне...»
         А теперь смотрите, что у нас получается.
         В обеих главах действие происходит в месте, где всё блистает богатством и роскошью. Причем зеркалятся даже детали описания (кресло Пилата, струя воды в фонтане).
         – Ишь ты! Как в «Метрополе»!» – с иронией замечает Иван.
            Во второй главе время действия – раннее утро, в шестой зеркально – поздняя ночь. Руки Иешуа связаны – у Ивана развязаны.
         В сцене суда присутствуют: Пилат, Иешуа, два легионера конвоя, Марк Крысобой, секретарь и ласточка, забившаяся под колоннаду, которая то прилетала, то улетала. И при оформлении Ивана в дурдом мы видим практически тот же набор актёров и статистов: доктор, Бездомный, три санитара, «женщина в белом халате, сидящая за столом в сторонке», которая «вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах», а также поэт Рюхин, который в дурдом приехал, сдал Ивана и потом из дурдома уехал.
            Обращаю также ваше внимание на то, что в этих сценах свита Пилата и свита доктора численно очень напоминает состав свиты самого Воланда – Азазелло, Бегемота, Коровьева и Геллу. Но о свите поговорим потом, придёт её время.
            У прокуратора, как известно, болит голова.
         «Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения».
            У доктора с головой все в порядке, это у его пациентов проблемы. Однако в тексте один раз он назван «усталым врачом», и если Пилат «не удержавшись от болезненной гримасы, с трудом проговорил», то доктор имеет обыкновение говорить «сквозь зубы».
        « – Сильно пил? – сквозь зубы спросил доктор».
         Продолжаем дальнейший поиск «несовпадений»: доктор входит, когда Иван уже находится на сцене, а в сцене суда Иешуа приводят к Пилату.
         Причем и Иван, и Иешуа оказались здесь не по своей воле:
         « – А почему вас, собственно, доставили к нам? – спросил врач, внимательно выслушав обличения Бездомного.
         – Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряпками и поволокли в грузовике!»
         « – Далее!
         « – Далее ничего не было, – сказал арестант, – тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму».
         Оба невиновны:
         « – Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?
         Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:
         – Я, доб... – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, – я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие».
         « – А на что же вы хотите пожаловаться?
         – На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в сумасшедший дом! – в гневе ответил Иван».
         И оба просят их отпустить:
         « – Пропустите-ка, – сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей. – Пустите вы или нет? – страшным голосом крикнул поэт».
         « – А ты бы меня отпустил, игемон, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, – я вижу, что меня хотят убить».
            Иешуа добр и мягок настолько же, насколько его зеркальный двойник Иван Бездомный зол и свиреп.
         Однако при этом оба позволяют себе нелестные критические отзывы о написанном другими:
            « – Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал».
            « – Слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный среди идиотов, из которых первый – балбес и бездарность Сашка!
         – Кто этот Сашка-бездарность? – осведомился врач.
         – А вот он, Рюхин! – ответил Иван и ткнул грязным пальцем в направлении Рюхина. – Типичный кулачок по своей психологии, – заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, – и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе... «Взвейтесь!» да «развейтесь!»... А вы загляните к нему внутрь – что он там думает... вы ахнете! – и Иван Николаевич зловеще рассмеялся».
         Так вот, если захотите поискать пару в аватары Левия Матвея, друзья, то присмотритесь получше к Рюхину! Недаром целую главу автор ведёт повествование от его лица. От лица Левия Матвея тоже только одна глава написана, и глава эта называется «Казнь».
         Сам профессор Стравинский возникает в романе лишь единожды, в восьмой главе «Поединок между профессором и поэтом». Если свести диалог Ивана и профессора к сути, то разговаривают они там всё о том же – Иван желает, чтобы наступило царство Истины, чтобы страшный консультант со своей свитой был пойман и обращается за этим к Силе.
         « – Так вот вы и добиваетесь, чтобы его арестовали? Правильно я вас понял? – спросил Стравинский».
         А представитель Силы ему на это вновь отвечает, что никогда оно не настанет, Царство Истины. Не поверит тебе никто. Не хотят люди верить в Истину.
         « – Совершенно естественно, что вас принимают за сумасшедшего. Ваше спасение сейчас только в одном – в полном покое. И вам непременно нужно остаться здесь».
         И чтобы Истину эту окончательно исказить, он предлагает Ивану изложить её на бумаге. Это интересный момент: таким образом, Слово Написанное по Булгакову есть ложь. В романе никто из пишущих персонажей ни написал ни строчки правды, кроме Мастера, который «всё угадал».
         И в той же восьмой главе даны два очень ясных указания на то, кем именно является Стравинский для Ивана Бездомного.
         «Неожиданно открылась дверь в комнату Ивана, и в нее вошло множество народа в белых халатах. Впереди всех шел тщательно, по-актерски обритый человек лет сорока пяти, с приятными, но очень пронзительными глазами и вежливыми манерами. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и вход его получился поэтому очень торжественным. «Как Понтий Пилат!» – подумалось Ивану».
         И далее:
         «И по-латыни, как Пилат, говорит...» – печально подумал Иван. Тут одно слово заставило его вздрогнуть, и это было слово «шизофрения» – увы, уже вчера произнесенное проклятым иностранцем на Патриарших прудах, а сегодня повторенное здесь профессором Стравинским.
         «И ведь это знал!» – тревожно подумал Иван».
         Итак, мы имеем зеркальные совпадения места действия, состава актёров, сюжета и многих деталей. А теперь попробуйте объяснить мне эти совпадения и эту зеркальность, не имея в виду того, что Стравинский выступает как Пилат, приговаривающий Иешуа-Иванушку?
         Ну, и оцените всю красоту драматургического замысла и актерской задачи: одним и тем же актерам предлагалось сыграть в похожей сцене два персонажа с противоположным поведением, которые при этом являлись бы одним и тем же человеком! Сурового и жестокого прокуратора и усталого и доброго Стравинского. Иешуа, называющего всех людей добрыми, и Ивана, который считает всех, мешающих ему ловить чёрта, своими врагами.
         В дальнейшем Булгаков это раздвоение доведёт вообще до крайней точки, я вам это еще продемонстрирую.
         Образ Стравинского выписан в романе не до конца, набросками, поэтому я могу понять, почему никто из интерпретаторов не связал его с Пилатом – образом тщательно выписанным и поставленным во главу угла. В экранизации Юрия Кары 1994 года Стравинский вообще отсутствует, например.
         Но я искренне не могу понять, почему никто из режиссеров, критиков и литературоведов до сих пор не объединил образы Пилата и Воланда, хотя в книге много раз заостряется внимание на том, что это роман именно о Понтии Пилате.
         А главный его герой – Воланд.
         Михаил Афанасьевич на том свете волосы на себе рвёт от отчаяния.
         "Куда ещё прозрачнее?!" – кричит.



предыдущая здесь: https://kshetunsky.livejournal.com/611505.html
иммануил

афраний

"Явившийся к Пилату человек был средних лет, с очень приятным округлым и опрятным лицом, с мясистым носом. Волосы его были какого-то неопределенного цвета. Сейчас, высыхая, они светлели. Национальность пришельца было бы трудно установить. Основное, что определяло его лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое нарушали, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера пришедшего глядеть на собеседника. Обычно маленькие глаза свои пришелец держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припухшими, веками. Тогда в щелочках этих глаз светилось незлобное лукавство. Надо полагать, что гость прокуратора был склонен к юмору. Но по временам, совершенно изгоняя поблескивающий этот юмор из щелочек, теперешний гость широко открывал веки и взглядывал на своего собеседника внезапно и в упор, как будто с целью быстро разглядеть какое-то незаметное пятнышко на носу у собеседника. Это продолжалось одно мгновение, после чего веки опять опускались, суживались щелочки, и в них начинало светиться добродушие и лукавый ум".

при этом нигде в книге афраний не шутит.