Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

иммануил

дилемма заключенного

вот что меня еще искренне забавляет, извините!
с того самого августа, как г-н Лукашенко принял решение ознакомить широкие массы населения своей Республики с условиями содержания заключенных, вой по поводу этих самых условий не унимается. еще бы! - народ свободы захотел, а его пиздят при приёмке нещадно, сажают по 50 человек в предвариловку с вонючей парашей, пить не дают, не кормят, слепят прожекторами, удобрением посыпают, на ночь ревун включают.
нельзя так с борцами за свободу, говорят.
а то, что так было ВЕЗДЕ и ВСЕГДА, что система исполнения наказаний всюду одинаково бесчеловечна, уродлива и садистична, что ее надо реформировать в корне, целиком, уже очень давно, всё равно никто кричать не желает.
за свободу только не бейте палками по ребрам, а насильников, убийц, воров, взяточников и коррупционеров - сколько угодно. они же плохие. а мы - хорошие.
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
иммануил

берия

Сверкая и алея,
Гарцует кавалерия.
Стоит на Мавзолее

Лаврентий Палыч Берия.
Проверенный товарищ,
Имеющий доверие,
Наш друг Лаврентий Палыч,
Лаврентий Палыч Берия.
С трибуны на проказу,
Проникшую в империю,
Глядит тяжелым глазом
Лаврентий Палыч Берия.
И нажимая пальцем
На сонную артерию,
Народу улыбается
Лаврентий Палыч Берия.

Глазам своим не веря.
Он был коварней зверя,
Стоял за каждой дверью
Лаврентий Палыч Берия.
Но словно от бактерии,
Дезинтерийной палочки,
Вождизму клизму сделали –
И нет Лаврентий Палыча!
Сложились крылья на плечах
У Лаврентий Палыча.
Задули дьяконы свечу,
Аминь Лаврентий Палычу.

Но я увидел давеча
В припадке суеверия,
Что гроб Лаврентий Палыча
Понес товарищ Берия.

ps:
"Лаврентий Палыч Берия
Не оправдал доверия.
Осталися от Берия
Лишь только пух да перия.
Цветет в Сухуми алыча
Не для Лаврентий Палыча,
А для Климент Ефремыча
и Вячеслав Михалыча"
иммануил

не горы, не овраги и не лес, не океан без дна и берегов

"Меня нарядили каким-то цыганом, потому как я собирался спеть песню «Гитара» Успенской. За кулисами строго-настрого велели, чтобы я сказал, что приехал из Иркутска, а не из Чуны. Дали мне подарки для Якубовича, даже стыдно стало, ведь подарки не мои. Там какие-то грибы, клюква и ещё что-то. Ну, думаю, ладно. Покрутил барабан, отгадал букву, дали мне DVD-плеер и всё - поехал домой. Только в моём родном городе меня ждали все - с работы, друзья, родственники и знакомые. Городок маленький. Освистали меня за то, что я сказал что из Иркутска. Обидно".

"Очень хамские редакторы и вся съёмочная группа! На меня постоянно срывался режиссёр, так и хотелось его послать. Я привёз в подарок картину нашего местного художника. Но редакторы заставили меня напяливать на Якубовича какую-то фуфайку, которую мне всучили. Я отнекивался и даже грозился уехать, но меня пообещали оштрафовать, если уеду и пришлось дарить ему эту робу. Они заставляют людей врать, а мне потом домой ехать к жене и детям, которые спросят - что за фуфайка. Другим участникам из моей тройки всучили грибы какие-то, каравай и представьте - тухлый борщ! Они как банку вынесли эту, так запах тухлятины на всю студию. Жулики!"

"Я напекла три противня пирогов в подарок, но редакторы сказали что это мало. Меня заставили подарить ещё кучу солений и огромную бутылку какой-то наливки. Мне было очень неловко за это. И когда всё это вынесли и расставили на барабан, Якубович спросил, что это за разносолы. Я стою и не понимаю, что ответить - первый раз сама эти все банки вижу. Подумала и ответила, что понятия не имею. Как на меня орали редакторы, какие-то люди с бумажками и сам Якубович. Так хотелось убежать из студии и сказать им всё что думаю. Не знаю почему, но сдержалась".
иммануил

серёга сташевский ворвался в историю

"Мне не хочется, чтобы вы были единственными, кто каким-то образом, непонятно чем руководствуясь - здравым там смыслом, чувством гордости, ответственности и так далее, - выбился из общей массы".

"Ну, я скажу, я ж, в принципе, тоже довольно уже пожилой человек, и еще, в принципе, с Виктором Цоем я даже современником был, я даже еще Элвиса Пресли застал. Так что все песни... И Scorpions я очень хорошо знаю. Но сегодня не та ситуация, чтобы вот эти вот честные демарши от вас смотреть".

"Готов согласиться с тем, что за Тихановскую достаточное количество людей проголосовало. Не буду объяснять там причины, даже фантазировать, кто-то по велению сердца, кто-то там умом, кто-то там еще кошельком голосовал - это их проблемы. Вот... Но у нас есть другие задачи и другие проблемы, которые нам нужно решать".

"Все мы принципиальные люди до определенной степени. Когда речь идёт о нашем будущем, хочется, чтобы оно было хотя бы чуть-чуть светлое".

"Коллеги, я еще раз говорю: вы молодцы, вы коллектив, вы высказали свою позицию, вы... Я за это вас уважаю. Но сегодня надо сделать по-другому".

"Я услышал ваше особое мнение, этого достаточно. И поверьте, если услышит его кто-то еще, то я не готов, в принципе, прогнозировать развитие событий".

"Меняйте пункт четвёртый, и поехали обратно".
иммануил

богохульство как лучшее из украшений каталонского языка

"Однако во времена моего детства, когда ум мой стремился приобщиться к знаниям, я не обнаружил в библиотеке отца ничего, кроме книг атеистского содержания. Листая их, я основательно и не принимая на веру ни единого утверждения убедился, что Бога не существует. С невероятным терпением читал я энциклопедистов, которые, на мой взгляд, сегодня способны навевать лишь невыносимую скуку. Вольтер на каждой странице своего «Философского словаря» снабжал меня чисто юридическими аргументами (сродни доводам отца, ведь и он был нотариусом), неопровержимо свидетельствующими, что Бога нет.

Впервые открыв Ницше, я был глубоко шокирован. Черным по белому он нагло заявлял: «Бог умер!» Каково! Не успел я свыкнуться с мыслью, что Бога вообще не существует, как кто‑то приглашает меня присутствовать на его похоронах! У меня стали зарождаться первые подозрения. Заратустра казался мне героем грандиозных масштабов, чьим величием души я искренне восхищался, но в то же время он сильно компрометировал себя в моих глазах теми детскими играми, которые я, Дали, уже давно перерос. Настанет день, и я превзойду его своим величием! Назавтра же после первого прочтения книги «Так говорил Заратустра» у меня уже было свое собственное мнение о Ницше. Это был просто слабак, позволивший себе слабость сделаться безумцем, хотя главное в таком деле как раз в том и состоит, чтобы не свихнуться! Эти размышления послужили основой для моего первого девиза, которому суждено было стать лейтмотивом всей моей жизни: «Единственное различие между безумцем и мной в том, что я не безумец!»  "

"Ницше пробудил во мне мысли о Боге. Но того архетипа, которому я с его легкой руки стал поклоняться и подражать, оказалось вполне достаточно, чтобы отлучить меня от семьи. Я был изгнан, потому что слишком прилежно изучил и буквально следовал тем атеистским, анархическим наставлениям, которые нашел в книгах своего отца. К тому же он не мог перенести, что я уже превзошел его во всем и даже в богохульстве, в которое я вкладывал куда больше злости, чем он.

Четыре года, предшествовавшие изгнанию из лона семьи, я прожил в состоянии непрерывного, грешившего экстремистскими крайностями «духовного ниспровержения». Эти четыре года были для меня поистине ницшеанскими. Если забыть об этой атмосфере тех лет, то многое в моей жизни могло бы показаться просто необъяснимым. То была эпоха моего Геройского тюремного заключения, время, когда осенним салоном в Барселоне была за непристойность отвергнута одна из моих картин, когда мы вместе с Бунюэлем подписывали оскорбительные письма, обращенные к медикам‑гуманистам и всем самым очаровательным личностям Испании, включая и лауреата Нобелевской премии Хуана Рамона Хименеса. Все эти демарши были по большей части совершенно лишены каких бы то ни было оснований, но таким путем я пытался проявить свою «волю к власти» и доказать самому себе, что я все еще недоступен для угрызений совести".

"В то время я собирался присоединиться к группе сюрреалистов, только что обстоятельно изучив и разобрав по косточкам все их идеи и лозунги. Насколько я понял, речь там шла как раз о том, чтобы спонтанно воспроизводить замысел, не связывая себя никакими рациональными, эстетическими или моральными ограничениями. А тут, не успел я с самыми что ни на есть благими намерениями действительно вступить в эту группу, как надо мной уже собирались учинить насилие сродни тому, которое я испытывал со стороны своего собственного семейства. Гала первой предупредила меня, что среди сюрреалистов я буду страдать от тех же самых «вето», тех же запретов, что и у себя дома, и что, в сущности, все они обычные буржуа. Залог моей силы, пророчила она, состоит в том, чтобы держаться на равной дистанции от всех без исключения художественных и литературных течений. С интуицией, которая тогда еще превосходила мою собственную, она добавляла, что оригинальности моего параноидно‑критического аналитического метода с лихвой хватило бы любому члену этой группы, чтобы отделиться и основать свою собственную отдельную школу. Но мой ницшеанский динамизм не желал внимать словам Галы. Я категорически отказывался видеть в сюрреалистах просто еще одну литературно‑художественную группу. Я считал, что они способны освободить человека от тирании «рационального практического мира». Я хотел стать Ницше иррационального".

"Я принял сюрреализм за чистую монету, вместе со всей той кровью и экскрементами, которыми так обильно уснащали свои яростные памфлеты его верные сторонники. Так же как, читая отцовские книги, я поставил себе цель стать примерным атеистом, я и здесь так вдумчиво и прилежно осваивал азы сюрреализма, что очень скоро стал единственным последовательным, «настоящим сюрреалистом». В конце концов, дело дошло до того, что меня исключили из группы, потому что я был слишком уж ревностным сюрреалистом. Доводы, которые они приводили в пользу моего исключения, как две капли воды напоминали мне те, которыми мотивировалось мое изгнание из лона семьи.

Когда Бретон открыл для себя мою живопись, он был явно шокирован замаравшими ее скатологическими деталями. Меня это удивило. То обстоятельство, что я дебютировал в говне, можно было бы потом интерпретировать с позиций психоанализа как доброе предзнаменование золотого дождя, который – о счастье! – в один прекрасный день грозил обрушиться на мою голову. Напрасно пытался я вдолбить сюрреалистам, что все эти скатологические детали могут лишь принести удачу всему нашему движению. Напрасно призывал я на помощь пищеварительную иконографию всех времен и народов – курицу, несущую золотые яйца, кишечные наваждения Данаи, испражняющегося золотом осла, – никто не хотел мне верить. Тогда я принял решение. Раз они не хотят говна, которое я столь щедро им предлагаю, – что ж, тем хуже для них, все эти золотые россыпи достанутся мне одному. Так что знаменитую анаграмму «Avida Dollars», старательно подобранную Бретоном двадцать лет спустя, можно было бы с полным правом провидчески составить уже в то время.

Достаточно мне было провести в лоне группы сюрреалистов всего лишь одну неделю, чтобы понять, насколько Гала была права. Они проявили известную терпимость к моим скатологическим сюжетам. Зато объявили вне закона, наложив «табу» на многое другое. Я без труда распознал здесь те же самые запреты, от которых страдал в своем семействе. Изображать кровь мне разрешили. По желанию я даже мог добавить туда немного каки. Но на каку без добавок я уже права не имел. Мне было позволено показывать половые органы, но никаких анальных фантазмов. На любую задницу смотрели очень косо. К лесбиянкам они относились вполне доброжелательно, но совершенно не терпели педерастов. В видениях без всяких ограничений допускался садизм, зонтики и швейные машинки, однако любые религиозные сюжеты, пусть даже в чисто мистическом плане, категорически воспрещались всем, кроме откровенных святотатцев. Просто грезить о рафаэлевской мадонне, не имея в виду никакого богохульства, – об этом нельзя было даже заикаться…

Как я уже сказал, я заделался стопроцентным сюрреалистом. И с полной искренностью и добросовестностью решил довести свои эксперименты до конца, до самых вопиющих и несообразных крайностей. Я чувствовал в себе готовность действовать с тем параноидным средиземноморским лицемерием, на которое в своей порочности, пожалуй, я один и был способен. Самым важным для меня тогда было как можно больше нагрешить – хотя уже в тот момент я был совершенно очарован поэмами о Святом Иоанне Крестителе, которые знал лишь по восторженным декламациям Гарсиа Лорки. Но я уже предчувствовал, что настанет день, и мне придется решать для себя вопрос о религии. Подобно Святому Августину, который, предаваясь распутству и оргиям, молил Бога даровать ему Веру, я взывал к Небесам, добавляя при этом: «Но только не сейчас. Ну что нам стоит подождать еще немного…» Прежде чем моя жизнь изменилась, превратившись в то, чем она Стала сегодня – образцом аскетизма и добродетели, – я еще долго цеплялся за свой иллюзорный сюрреализм, пытаясь вкусить полиморфный порок во всем его многообразии, – так спящий тщетно старается хоть на минутку‑другую удержать последние крохи уходящего вакхического сновидения. Ницшеанский Дионис повсюду следовал за мной по пятам, словно терпеливая нянька, пока я наконец не обнаружил, что на голове у него появился шиньон, а рукав украшает повязка, на которой изображен крест с загнутыми концами, похожий на свастику. Значит, всей этой истории суждено было закончиться свастикой или – да простят мне это выражение! – попросту загнуться, как уже начинало потихоньку загибаться и вонять многое вокруг".

"После смерти Гитлера началась новая религиозно-мистическая эра, вот‑вот грозившая поглотить все идеологические течения. А мне тем временем предстояло выполнить одну важную миссию. Ведь еще как минимум с десяток лет мне предстояло бороться с современным искусством – этим истлевшим прахом материализма, оставленного в наследство Французской революцией. Поэтому мне необходимо было рисовать действительно «хорошо» ‑ хотя, строго говоря, это абсолютно никого не интересовало. И тем не менее мне было совершенно необходимо освоить безукоризненно «хорошую» живопись – ведь чтобы одержать в один прекрасный день триумфальную победу, мой ядерный мистицизм должен был слиться воедино с наивысшей, совершенной красотой". - (май, 1952)

"Дети никогда меня особенно не интересовали, но еще меньше того интересуют меня детские рисунки. Художник в ребенке прекрасно понимает, что рисунок плох, и критик в ребенке тоже вполне отдает себе отчет в том, что рисунок плох. В результате у ребенка, который одновременно является и художником и критиком, просто не остается иного выхода, кроме как утверждать, будто рисунок отменно хорош".

"Эта находка напомнила мне о моем первом литературном опыте, мне было тогда семь лет, и вот что я написал. «Однажды июньской ночью мальчик гулял со своей мамой. Шел дождь из падающих звезд. Мальчик подобрал одну звезду и на ладони принес ее домой. Там он положил ее к себе на ночной столик и прикрыл перевернутым стаканом, чтоб она не улетела. Но, проснувшись утром, он вскрикнул от ужаса: за ночь червяк съел его звезду!»" - (июнь, 1952)
"Да, только так, истинно по‑испански привык я скреплять свои чудачества! Кровью, как хотел того Ницше!"

"Рисуя своего Христа, я вдруг замечаю, что он весь состоит из носорожьих рогов. За какую часть тела ни возьмусь, я словно одержимый изображаю ее в виде рога носорога. И лишь тогда – и только тогда, когда становится совершенным рог, обретает божественное совершенство и анатомия Христа. Потом, заметив, что каждый рог предполагает рядом перевернутый другой, я начинаю писать их, цепляя друг за друга. И, словно по волшебству, все становится еще совершенней, еще божественней. Потрясенный своим открытием, я падаю на колени, дабы возблагодарить Христа – и это, поверьте, вовсе не литературная метафора. Видели бы вы, как я, точно настоящий безумец, падал на колени у себя в мастерской.

Испокон веков люди одержимы манией постигнуть форму и свести ее к элементарным геометрическим объектам. Леонардо пытался изобрести некие яйца, которые, согласно Евклиду, якобы представляют собой совершеннейшую из форм. Энгр отдавал предпочтение сферам, Сезанн – кубам и цилиндрам. И только Дали, в пароксизме изощренного притворства поддавшись неповторимой магии носорога, нашел наконец истину. Все слегка изогнутые поверхности человеческого тела имеют некую общую геометрическую основу – ту самую, которая воплощена во внушающем ангельское смирение перед абсолютным совершенством конусе с закругленным, обращенным к небесам или склоненным к земле острием, который зовется рогом носорога!"  - (июль, 1952)
иммануил

пороки равенства

бля, у нас, оказывается, в КоАПе такая статья теперь есть: «Злоупотребление свободой массовой информации».
лет десять уже как есть. а я-то в своей деревне опять не успел вовремя обрадоваться!
вот это вот сильно, господа правоохранители! вот это молодцы! ай да ай!
иммануил

закон и порядок

"Если обществу надо защищать себя при помощи таких человекообразных монстров, пропади оно пропадом, это общество! Если в основе закона и порядка есть только человек, вооруженный до зубов, человек без сердца и разума, тогда закон и порядок лишены всякого смысла".

Генри Миллер "Аэрокондиционированный кошмар", 1945.
иммануил

Verband der Sittichliebhaber

Йоханнес Шрепель (1899-1982), букинист, писатель, автор книг "Искатель вечности" (1919), "Нижненемецкие баллады" (1925), "Придет ли народная биология?" (1937), "Лучшие способы разведения волнистых попугайчиков" (1956), "Так волнистый попугайчик научится говорить" (1966) и др.


23 августа 1933 года:

"Настоящим информирую Вас, как руководитель общества любителей попугайчиков (ОЛП), Ганновер, что 29 июня сего года общество перестроено в духе национальной идеологии. Правление ОЛП состоит на 100% из национал-социалистов. Члены правления, которые вследствие объявленной приостановки приема не смогли стать членами НСДАП, написали заявления, что полностью поддерживают национальное правительство и подадут заявление о вступлении, как только это станет возможным.
Идея вождизма прочно закреплена в нашем уставе. Члены правления не будут более выбираться, а будут назначаться руководителем ОЛП, так же как начальники районных отделений и сотрудники. Каждый, кто попытается выступить против вождизма и националистических идей, будет без снисхождения удален из наших рядов. Прилагаю копию нашего устава. Как сотрудник национал-социалистических газет, позволю себя приложить также копию подписанной мной статьи, демонстрирующей мой строго национал-социалистический образ мысли.
[...]
Устав ОЛП:
§1 Название, месторасположение, цель.
Общество носит имя ОЛП, общество любителей попугайчиков, и располагается в Ганновере. Цель общества: закупка необходимых для разведения товаров, продажа птиц, внутренние и публичные разъяснения, общение и пропаганда волнистых попугайчиков как любезных сердцу домашних птиц.
§2 Членство.
Членами ОЛП могут быть частные лица и общества. О выходе из общества необходимо сообщать за шесть недель до 30.06 или 31.12. Иностранцы также могут быть членами ОЛП.
Неарийцы не могут стать членами ОЛП и не имеют доступа на собрания членов".
[...]
иммануил

кладбищенская земляника (рассказ)

                  Директор Радонежского православного кладбища Михаил Иванович Закопайко мрачно взирал на лежащий перед ним листок бумаги и написанные на нём цифры. Если к самому листку у Михаила Ивановича претензий не было, то цифры не утешали.

05.20 245/154
06.20 134/90
        «Так и 120 на 80 недолго получить!» - озабоченно подумал он и, подобрав необходимое по этому случаю лицо, перевел взгляд на спорящих посреди его кабинета завхоза Радонежского кладбища Аркадия Петровича и бухгалтера кладбища Петра Аркадьевича.
                Взгляд это был острее грани алмаза и тяжелее бетонной плиты. Взгляд этот, как думал Михаил Иванович, должен был сразу устранить все имеющиеся у подчиненных противоречия, и вдохновить их на быстрый поиск решения по выходу из сложившейся ситуации.
                Но взгляд этот, тем не менее, оказался напрасным. Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич разошлись настолько, что уже не стеснялись и присутствием начальника.
                – Я тебе когда еще говорил? Я тебе говорил, что жопа будет с ним? – весь синея от крика, наседал Аркадий Петрович.
                – Нету денег, ты понимаешь, гробокопатель? Нету, блядь! – Петр Аркадьевич демонстративно вывернул карманы штанов. Из них посыпались пыль, какая-то труха, шелуха и семечки, но денег там и вправду не оказалось. – Я тебе где возьму?
                – Да Викентьич с этим трактором ебется чаще, чем ты с женой! Я, блядь, тебе сам землю-то таскать буду?
                – Осла, блядь, заведи!
                – Осла, блядь?! Ты совсем охуел, Аркадич?! Михал Иваныч, он совсем охуел?
                 Михаил Иванович сложил на столе перед собой ладоши лодочкой, откашлялся, и снова попробовал посмотреть на подчиненных строго и внушительно, но первоначальный настрой его куда-то пропал, и взгляд получился скорее озадаченный.
                Завхоз и бухгалтер терпеливо глядели на него. Все их аргументы были давно исчерпаны. Проблема оставалась нерешенной. Спасать кладбище вновь должен был Михаил Иванович лично.
                – Значит, так… – заговорил он, наконец. – Если производство мы увеличить пока не можем, потому что у нас нету денег на его увеличение, то, значит, надо найти денег на его увеличение. А как найти денег на его увеличение? А?.. А вот скажите мне!.. Не скажете? А вот я вам скажу! Мы поднимем цены на наши услуги!
                – Нельзя, Михал Иваныч! – тут же вставил Петр Аркадьевич.
                – Почему?
                – Закон запрещает, - бухгалтер виновато поёжился.
                – Ты читал?
                – Да! – Петр Аркадьевич торопливо закивал. – На старые точно не можем.
                – А на новую какую-нибудь? – уцепился за лазейку Михаил Иванович.
                – Это на какую? – озадачился Петр Аркадьевич.
                – Ну, скажем, введем в прейскурант новую услугу… Ну, например… Что-нибудь подороже надо, и чтоб сами поменьше тратили… Ну, резчики у нас сейчас без дела сидят… Пусть кого-нибудь режут… Во! – «Элитная эпитафия»! А, как тебе? – подмигнул директор завхозу.
                – Мне – очень! – с готовностью ответил тот.
                – Подождите, подождите, секундочку… Это что же такое будет? Элитная эпитафия? Почему элитная? – засуетился бухгалтер.
                Михаил Иванович потеребил гелиевую ручку на столе, потом встал, в задумчивости прошелся по кабинету и подошел к окну. Из окна чуть ли не до горизонта простиралось голое поле крестов и надгробий.
                – Тут подумать надо, – важно произнес Михаил Иванович, потеребил левое ухо и вернулся обратно за стол.
                – Есть у вас, чем думать-то? А? – он снова попытался принять облик начальника, и в этот раз ему почти удалось. – Что у нас в заготовках? Для этих… для привилегированных?
                – Стихи, - с готовностью подхватился завхоз.
                – Стихи… - задумчиво повторил Михаил Иванович. – Хорошие?
                – Мне очень нравятся.
                – Зарекался медведь в берлоге не бздеть, - пробормотал Петр Аркадьевич.
                Михаил Иванович задумчиво посмотрел на Петра Аркадьевича, потом повернулся к Аркадию Петровичу:
                – Ладно, давай. Что там есть? Выберем, улучшим, освоим.
                – Щас я это… Минуту! – завхоз завозился, вытащил из кармана телефон и начал лихорадочно листать в нем что-то. – У меня фотографии всегда с собой, щас! – он быстро взглянул на Михаила Ивановича и вновь заелозил пальцем по экрану телефона.
                – Вообще-то может сработать, - как бы размышляя вслух, проговорил Петр Аркадьевич. – Если только элитная… Только, чтоб элитная прям…
                – Вот!  – нашел Аркадий Петрович:

«Ты скажешь, эта жизнь – одно мгновенье
Ее цени, в ней черпай вдохновенье
Как проведешь ее, так и пройдет
Не забывай: Она – твое творенье»

                – Петра, блядь, творенье! Это то, где без точек, и «Она» с большой буквы? Халтура! – Петр Аркадьевич скривился. – Ищи лучше, Склифосовский!

«Я говорила - «улечу»… Да вот беда,
Сломались крылья в эту вечность у меня.
И не живая кровь, а ржавая вода
По венам бьется, душу леденя».

                  – Дальше, - раздраженно махнул рукой Михаил Иванович.

«Я не уйду совсем наверняка,
Я так любила жизнь, любовь, рассветы.
И я останусь с вами на века
Кустом сирени в чудной жизни этой…»

– с выражением прочитал Аркадий Петрович.
                  – А вот это неплохо, - оживился директор. – А, Аркадич?
                  Бухгалтер неопределенно пожал плечами:
                  – Куском сирени… Ну, сирень, ну, ладно… Но не пойдет. Для бабы же. Надо для мужика чтобы эпитафию. Бабы на такую хуйню не станут тратиться.
                  – Для мужика, говоришь? – поскрёб шею директор. – Что для мужика есть, Петрович? Ну, листай свой календарик быстрее!
                   – «Самому четкому Лехе».
                   – Чи-и-иво?
                   – Во! – завхоз повернул телефон и показал фотографию.
                   На могильном камне был изображен мчащийся в ад внедорожник, никаких дат выбито не было, а надпись действительно гласила: «Самому четкому Лехе».
                    – Надо же! - задумался директор.
                    Завхоз, между тем, продолжал накидывать варианты:

– «Никто тебя не любит, так как я.
Никто не приголубит, так как я.
Никто не пожалеет, так как я.
Любимая, хорошая моя».

                   – Вот! Почему ты, Петр Аркадьевич, говоришь, что только для мужиков? Не только для мужиков! Вот, женам, бывает, покупают. Не все, слава богу, такие крокодилы, как ты! – приободрился директор.
                  – А вот еще очень хорошее! – поднял голову завхоз:

«И в смерти я не выскажу смирения,
Пусть оборвется вдруг житье-бытье,
Толкаю дверь в иные измерения,
Мечтание, спасение мое».

                   – Да нет, это хорошо, но как-то… – Михаил Иванович затейливо покрутил рукой перед носом Аркадия Петровича. – Как-то не так, чтоб элита, понимашь… Житьё-бытьё… Как там в той книжке-то было? Житьё определяет бытьё?
                  – Бытие определяет сознание, – подсказал бухгалтер.
                  – Ну, так вот лучше, да. Отметь, Петрович!
                  Аркадий Петрович засопел, закрутил плечами, подобрался на стуле и весь стал похож на взъерошенного воробья. В этот раз он выбирал эпитафию дольше и придирчивее и, когда, наконец, решился, глаза у него сияли, как у библиофила, нашедшего в заброшенном книжном магазине редкую инкунабулу:

«Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!
Не думай, что здесь могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
Сорви себе стебель дикий,
И ягоду – ему вслед.
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай.
Легко обо мне забудь…»

                Михаил Иванович переглянулся с бухгалтером, потом тяжело вздохнул и сказал:
                – Петрович, ну ты совсем ёбнутый? Это ж авторское! Ну, и не можем же мы на каждом памятнике писать «Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет»? А? Есть у нас вообще земляника? – он снова посмотрел на Петра Аркадьевича.
                – Не можем! – уверенно подтвердил тот.
                – Ну, тогда я не знаю, - поник завхоз.
                – Да ты не отчаивайся, Петрович! – решил поддержать завхоза директор. – Ищи! У нас их вон сколько понатыкано, каждого ж фотографируешь поди! Найдём! Родится щас идея, вон у Аркадича лоб какой! Об него поросят молочных бить можно, даром, что бухгалтер! Читай!

– «Убегу – не остановишь.
Потеряешь – не вернешь.
Я – нелепое сокровище.
Я – ласкающийся ёж».

                 – Бля-а-а-а… - протянул директор. – Петрович?
                 – Ну что?
                 – Где ты это нашел?
                 – Котова Татьяна Ивановна, - с готовностью прочитал завхоз на надгробии.
                 – Охуеть, – потрясенно проговорил директор. – Ласкающийся ёж. О-ху-еть. Дальше!

– «Всё пустота, молчание, обман
И иллюзорных дней сплошной туман.
Плач водопада в вечное ничто,
И всё вокруг не ты, не то!»

                 – «Плач водопада» - это ничего… - проговорил Михаил Иванович, в раздумье, катая ручку по столу. – «Плач водопада» – это уже что-то… «Плач водопада в вечное ничто». Нет, это всё не то, не то!
                Он резко поднялся из-за стола и опять подошел к окну. Минуты две постоял, шевеля губами, не отводя взгляда от могил, оградок и крестов. Понюхал цветы герани на окне, фыркнул. Подчиненные терпеливо ждали.
                И тут, наконец, Закопайко озарило.
                Он, весь сияя, повернулся лицом к завхозу с бухгалтером и изрёк:
                – Всё гениальное – просто! У нас есть клиент. Правильно? Покойник, мужчина, состоятельный. Он хочет, чтобы его эпитафия была такой эпитафией, чтоб сразу было видно, что он – молодец, так?
                – Так, - хором подтвердили Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич.
                – Ну и всё! – торжествующе провозгласил Михаил Иванович, победным шагом подошел к столу, взял чистый лист бумаги, ручку, и принялся что-то быстро писать лихими росчерками.
                – Вот! – он развернул листок и подвинул его к подчиненным.
                Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич торопливо склонились над столом, громко стукнувшись лбами.
                – Ох! – сказал Аркадий Петрович.
                – Ай, бля! – сказал Пётр Аркадьевич.
                – Ну чего вы, чего? – обеспокоился директор.
                – Нет, ну, в принципе, мне очень нравится, - глядя на размашистую надпись и потирая ушибленный лоб, сказал Аркадий Петрович.
                – Коротко, ёмко, звучит, - сказал, отводя глаза, Петр Аркадьевич.
                – Ну, вот и решили! – обрадовался директор. – Ты, Петр Аркадьевич, завтра в прейскурантик внеси, цены завтра и обсудим. А ты, Аркадий Петрович, сходи к резчикам, ну, чтоб эскиз там, хуиз, шрифт – всё, как положено. Ну, идите, нечего штаны просиживать! Мертвые ждать не любят!
                Выйдя на улицу, Пётр Аркадьевич толкнул в бок Аркадий Петровича и попросил:
               – Сигарету дай, гробокопатель!
                Аркадий Петрович достал из пиджака начатую пачку «Явы», протянул ее Петру Аркадьевичу, потом закурил сам.
                – Ну, и чё думаешь, Аркадич? Выгорит у него эта хуйня?
                – Думаю, жопа нам, - авторитетно сплюнув сквозь зубы, ответил Пётр Аркадьевич.
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
                На следующий день утром на свое рабочее место Михаил Иванович не пришёл. Но в этот день Викентьич под честное слово завел-таки трактор, и работы всем хватило аж до полудня. Но и в полдень Михаил Иванович на кладбище не появился.
                Петр Аркадьевич ушел обедать на час раньше, а вернулся на час позже, но все равно начальника за любимым конторским столом в кабинете с геранью на подоконниках он не обнаружил.
                Обеспокоенный, он принялся звонить Михаилу Ивановичу на мобильный, но автоматический женский голос в телефоне неизменно сообщал ему о тщете этих усилий.
                Пётр Аркадьевич не сдался. Разыскав в бухгалтерии карточку учета Закопайко, Пётр Аркадьевич выудил из неё номер телефона бывшей жены Михаила Ивановича, позвонил, и в этот раз трубку сняли. Но лишь для того, чтобы сообщить ему страшное.
                Прерывающимся рыданиями голосом Клавдия Григорьевна Закопайко рассказала Петру Ивановичу, как вчера по дороге домой в Range Rover Михаила Ивановича на перекрестке врезался лоб в лоб какой-то пятитонный грузовик, груженный квасом. Водитель грузовика почти не пострадал, а Михаил Иванович… Михаил Иванович… У-а-а-а-а-а! Ми-и-и-шень-ка!
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
                – Хоронить-то его на Новом будем?
                Задрав ноги на стол, в директорском кресле сидел Аркадий Петрович и лузгал семечки. На столе лежали бумаги, так и не рассмотренные и не подписанные покойным, стояли пепельница, полная сгоревших бычков, два стакана и початая бутылка водки. Окна в кабинете были открыты, но все равно накурено было так невозможно, словно кто-то зажёг посреди комнаты дымовую шашку.
               – У него участок выкуплен давно. Запасливый он был, Михаил Иванович, Царствие ему небесное! Не помню номер, найду, скажу потом, – Пётр Аркадьевич разлил водку по стаканам. – Давай! Не чокаясь!
              Они выпили.
              – Там и плита его в подсобке лежит, как себя тут помню. Хорошая, большая. Надо нанести только на неё… ну там, жил-умер, житьё-бытьё…
              – Валера вырежет, – пообещал Аркадий Петрович. – Фотографию какую брать будем?
              – С сайта, конечно.
              – А даты? 1979-2020? День рождения, когда там у него был? Смерти-то я знаю теперь.
              – 6 июля. Не дожил, вишь… – Пётр Аркадьевич опять забулькал водкой над стаканами. – Ну… Эх, да что там! – залпом выпил.
             – Все там будем, Аркадич! – философски заметил завхоз, поднял свой стакан, зачем-то заглянул в него, и вдруг вспомнил: – А эпитафия-то? Чего писать?
              – А вот же, – Пётр Аркадьевич потянулся к стопке бумаг, взял одну, и передал Аркадию Петровичу. – Сам, считай, вчера чёткие указания на этот случай оставил.
            Аркадий Петрович прочитал вслух:
Сыну, мужу и отцу!
Одним словом, молодцу!

            – У него дети-то были? – упавшим голосом спросил он.
            – Двое. Мальчик и девочка. Я им каждый месяц алименты рассчитывал и перечислял, – ответил бухгалтер.
            – Ладно, понял всё. Валера сделает. Элитную, так элитную! – завхоз поставил стакан, не выпив, поднялся и направился к выходу, но задержался перед самой дверью, повернулся к Петру Аркадьевичу и спросил:
           – А могилу чем обсадим?
           – Земляникой, – подсказал тот.
иммануил

о некоторых трудностях изучения иностранных языков

я хуй совал в инфинитивы,
а на грамматику ложил.
ебал я в рот феминитивы,
и из дифтонгов кровь я пил.
ебись конем ваш, блядь, артикль!
артикуляция - козлом!
герундий - обосрись до крику!
модальность, стань, блядь, сука, злом!
от этих блядских сопряжений
я сослагательно клонюсь.
в пизду, блядь, сложноподчиненье!
и рифма тоже в хуй иди!