Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

иммануил

кладбищенская земляника (рассказ)

                  Директор Радонежского православного кладбища Михаил Иванович Закопайко мрачно взирал на лежащий перед ним листок бумаги и написанные на нём цифры. Если к самому листку у Михаила Ивановича претензий не было, то цифры не утешали.

05.20 245/154
06.20 134/90
        «Так и 120 на 80 недолго получить!» - озабоченно подумал он и, подобрав необходимое по этому случаю лицо, перевел взгляд на спорящих посреди его кабинета завхоза Радонежского кладбища Аркадия Петровича и бухгалтера кладбища Петра Аркадьевича.
                Взгляд это был острее грани алмаза и тяжелее бетонной плиты. Взгляд этот, как думал Михаил Иванович, должен был сразу устранить все имеющиеся у подчиненных противоречия, и вдохновить их на быстрый поиск решения по выходу из сложившейся ситуации.
                Но взгляд этот, тем не менее, оказался напрасным. Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич разошлись настолько, что уже не стеснялись и присутствием начальника.
                – Я тебе когда еще говорил? Я тебе говорил, что жопа будет с ним? – весь синея от крика, наседал Аркадий Петрович.
                – Нету денег, ты понимаешь, гробокопатель? Нету, блядь! – Петр Аркадьевич демонстративно вывернул карманы штанов. Из них посыпались пыль, какая-то труха, шелуха и семечки, но денег там и вправду не оказалось. – Я тебе где возьму?
                – Да Викентьич с этим трактором ебется чаще, чем ты с женой! Я, блядь, тебе сам землю-то таскать буду?
                – Осла, блядь, заведи!
                – Осла, блядь?! Ты совсем охуел, Аркадич?! Михал Иваныч, он совсем охуел?
                 Михаил Иванович сложил на столе перед собой ладоши лодочкой, откашлялся, и снова попробовал посмотреть на подчиненных строго и внушительно, но первоначальный настрой его куда-то пропал, и взгляд получился скорее озадаченный.
                Завхоз и бухгалтер терпеливо глядели на него. Все их аргументы были давно исчерпаны. Проблема оставалась нерешенной. Спасать кладбище вновь должен был Михаил Иванович лично.
                – Значит, так… – заговорил он, наконец. – Если производство мы увеличить пока не можем, потому что у нас нету денег на его увеличение, то, значит, надо найти денег на его увеличение. А как найти денег на его увеличение? А?.. А вот скажите мне!.. Не скажете? А вот я вам скажу! Мы поднимем цены на наши услуги!
                – Нельзя, Михал Иваныч! – тут же вставил Петр Аркадьевич.
                – Почему?
                – Закон запрещает, - бухгалтер виновато поёжился.
                – Ты читал?
                – Да! – Петр Аркадьевич торопливо закивал. – На старые точно не можем.
                – А на новую какую-нибудь? – уцепился за лазейку Михаил Иванович.
                – Это на какую? – озадачился Петр Аркадьевич.
                – Ну, скажем, введем в прейскурант новую услугу… Ну, например… Что-нибудь подороже надо, и чтоб сами поменьше тратили… Ну, резчики у нас сейчас без дела сидят… Пусть кого-нибудь режут… Во! – «Элитная эпитафия»! А, как тебе? – подмигнул директор завхозу.
                – Мне – очень! – с готовностью ответил тот.
                – Подождите, подождите, секундочку… Это что же такое будет? Элитная эпитафия? Почему элитная? – засуетился бухгалтер.
                Михаил Иванович потеребил гелиевую ручку на столе, потом встал, в задумчивости прошелся по кабинету и подошел к окну. Из окна чуть ли не до горизонта простиралось голое поле крестов и надгробий.
                – Тут подумать надо, – важно произнес Михаил Иванович, потеребил левое ухо и вернулся обратно за стол.
                – Есть у вас, чем думать-то? А? – он снова попытался принять облик начальника, и в этот раз ему почти удалось. – Что у нас в заготовках? Для этих… для привилегированных?
                – Стихи, - с готовностью подхватился завхоз.
                – Стихи… - задумчиво повторил Михаил Иванович. – Хорошие?
                – Мне очень нравятся.
                – Зарекался медведь в берлоге не бздеть, - пробормотал Петр Аркадьевич.
                Михаил Иванович задумчиво посмотрел на Петра Аркадьевича, потом повернулся к Аркадию Петровичу:
                – Ладно, давай. Что там есть? Выберем, улучшим, освоим.
                – Щас я это… Минуту! – завхоз завозился, вытащил из кармана телефон и начал лихорадочно листать в нем что-то. – У меня фотографии всегда с собой, щас! – он быстро взглянул на Михаила Ивановича и вновь заелозил пальцем по экрану телефона.
                – Вообще-то может сработать, - как бы размышляя вслух, проговорил Петр Аркадьевич. – Если только элитная… Только, чтоб элитная прям…
                – Вот!  – нашел Аркадий Петрович:

«Ты скажешь, эта жизнь – одно мгновенье
Ее цени, в ней черпай вдохновенье
Как проведешь ее, так и пройдет
Не забывай: Она – твое творенье»

                – Петра, блядь, творенье! Это то, где без точек, и «Она» с большой буквы? Халтура! – Петр Аркадьевич скривился. – Ищи лучше, Склифосовский!

«Я говорила - «улечу»… Да вот беда,
Сломались крылья в эту вечность у меня.
И не живая кровь, а ржавая вода
По венам бьется, душу леденя».

                  – Дальше, - раздраженно махнул рукой Михаил Иванович.

«Я не уйду совсем наверняка,
Я так любила жизнь, любовь, рассветы.
И я останусь с вами на века
Кустом сирени в чудной жизни этой…»

– с выражением прочитал Аркадий Петрович.
                  – А вот это неплохо, - оживился директор. – А, Аркадич?
                  Бухгалтер неопределенно пожал плечами:
                  – Куском сирени… Ну, сирень, ну, ладно… Но не пойдет. Для бабы же. Надо для мужика чтобы эпитафию. Бабы на такую хуйню не станут тратиться.
                  – Для мужика, говоришь? – поскрёб шею директор. – Что для мужика есть, Петрович? Ну, листай свой календарик быстрее!
                   – «Самому четкому Лехе».
                   – Чи-и-иво?
                   – Во! – завхоз повернул телефон и показал фотографию.
                   На могильном камне был изображен мчащийся в ад внедорожник, никаких дат выбито не было, а надпись действительно гласила: «Самому четкому Лехе».
                    – Надо же! - задумался директор.
                    Завхоз, между тем, продолжал накидывать варианты:

– «Никто тебя не любит, так как я.
Никто не приголубит, так как я.
Никто не пожалеет, так как я.
Любимая, хорошая моя».

                   – Вот! Почему ты, Петр Аркадьевич, говоришь, что только для мужиков? Не только для мужиков! Вот, женам, бывает, покупают. Не все, слава богу, такие крокодилы, как ты! – приободрился директор.
                  – А вот еще очень хорошее! – поднял голову завхоз:

«И в смерти я не выскажу смирения,
Пусть оборвется вдруг житье-бытье,
Толкаю дверь в иные измерения,
Мечтание, спасение мое».

                   – Да нет, это хорошо, но как-то… – Михаил Иванович затейливо покрутил рукой перед носом Аркадия Петровича. – Как-то не так, чтоб элита, понимашь… Житьё-бытьё… Как там в той книжке-то было? Житьё определяет бытьё?
                  – Бытие определяет сознание, – подсказал бухгалтер.
                  – Ну, так вот лучше, да. Отметь, Петрович!
                  Аркадий Петрович засопел, закрутил плечами, подобрался на стуле и весь стал похож на взъерошенного воробья. В этот раз он выбирал эпитафию дольше и придирчивее и, когда, наконец, решился, глаза у него сияли, как у библиофила, нашедшего в заброшенном книжном магазине редкую инкунабулу:

«Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!
Не думай, что здесь могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
Сорви себе стебель дикий,
И ягоду – ему вслед.
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай.
Легко обо мне забудь…»

                Михаил Иванович переглянулся с бухгалтером, потом тяжело вздохнул и сказал:
                – Петрович, ну ты совсем ёбнутый? Это ж авторское! Ну, и не можем же мы на каждом памятнике писать «Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет»? А? Есть у нас вообще земляника? – он снова посмотрел на Петра Аркадьевича.
                – Не можем! – уверенно подтвердил тот.
                – Ну, тогда я не знаю, - поник завхоз.
                – Да ты не отчаивайся, Петрович! – решил поддержать завхоза директор. – Ищи! У нас их вон сколько понатыкано, каждого ж фотографируешь поди! Найдём! Родится щас идея, вон у Аркадича лоб какой! Об него поросят молочных бить можно, даром, что бухгалтер! Читай!

– «Убегу – не остановишь.
Потеряешь – не вернешь.
Я – нелепое сокровище.
Я – ласкающийся ёж».

                 – Бля-а-а-а… - протянул директор. – Петрович?
                 – Ну что?
                 – Где ты это нашел?
                 – Котова Татьяна Ивановна, - с готовностью прочитал завхоз на надгробии.
                 – Охуеть, – потрясенно проговорил директор. – Ласкающийся ёж. О-ху-еть. Дальше!

– «Всё пустота, молчание, обман
И иллюзорных дней сплошной туман.
Плач водопада в вечное ничто,
И всё вокруг не ты, не то!»

                 – «Плач водопада» - это ничего… - проговорил Михаил Иванович, в раздумье, катая ручку по столу. – «Плач водопада» – это уже что-то… «Плач водопада в вечное ничто». Нет, это всё не то, не то!
                Он резко поднялся из-за стола и опять подошел к окну. Минуты две постоял, шевеля губами, не отводя взгляда от могил, оградок и крестов. Понюхал цветы герани на окне, фыркнул. Подчиненные терпеливо ждали.
                И тут, наконец, Закопайко озарило.
                Он, весь сияя, повернулся лицом к завхозу с бухгалтером и изрёк:
                – Всё гениальное – просто! У нас есть клиент. Правильно? Покойник, мужчина, состоятельный. Он хочет, чтобы его эпитафия была такой эпитафией, чтоб сразу было видно, что он – молодец, так?
                – Так, - хором подтвердили Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич.
                – Ну и всё! – торжествующе провозгласил Михаил Иванович, победным шагом подошел к столу, взял чистый лист бумаги, ручку, и принялся что-то быстро писать лихими росчерками.
                – Вот! – он развернул листок и подвинул его к подчиненным.
                Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич торопливо склонились над столом, громко стукнувшись лбами.
                – Ох! – сказал Аркадий Петрович.
                – Ай, бля! – сказал Пётр Аркадьевич.
                – Ну чего вы, чего? – обеспокоился директор.
                – Нет, ну, в принципе, мне очень нравится, - глядя на размашистую надпись и потирая ушибленный лоб, сказал Аркадий Петрович.
                – Коротко, ёмко, звучит, - сказал, отводя глаза, Петр Аркадьевич.
                – Ну, вот и решили! – обрадовался директор. – Ты, Петр Аркадьевич, завтра в прейскурантик внеси, цены завтра и обсудим. А ты, Аркадий Петрович, сходи к резчикам, ну, чтоб эскиз там, хуиз, шрифт – всё, как положено. Ну, идите, нечего штаны просиживать! Мертвые ждать не любят!
                Выйдя на улицу, Пётр Аркадьевич толкнул в бок Аркадий Петровича и попросил:
               – Сигарету дай, гробокопатель!
                Аркадий Петрович достал из пиджака начатую пачку «Явы», протянул ее Петру Аркадьевичу, потом закурил сам.
                – Ну, и чё думаешь, Аркадич? Выгорит у него эта хуйня?
                – Думаю, жопа нам, - авторитетно сплюнув сквозь зубы, ответил Пётр Аркадьевич.
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
                На следующий день утром на свое рабочее место Михаил Иванович не пришёл. Но в этот день Викентьич под честное слово завел-таки трактор, и работы всем хватило аж до полудня. Но и в полдень Михаил Иванович на кладбище не появился.
                Петр Аркадьевич ушел обедать на час раньше, а вернулся на час позже, но все равно начальника за любимым конторским столом в кабинете с геранью на подоконниках он не обнаружил.
                Обеспокоенный, он принялся звонить Михаилу Ивановичу на мобильный, но автоматический женский голос в телефоне неизменно сообщал ему о тщете этих усилий.
                Пётр Аркадьевич не сдался. Разыскав в бухгалтерии карточку учета Закопайко, Пётр Аркадьевич выудил из неё номер телефона бывшей жены Михаила Ивановича, позвонил, и в этот раз трубку сняли. Но лишь для того, чтобы сообщить ему страшное.
                Прерывающимся рыданиями голосом Клавдия Григорьевна Закопайко рассказала Петру Ивановичу, как вчера по дороге домой в Range Rover Михаила Ивановича на перекрестке врезался лоб в лоб какой-то пятитонный грузовик, груженный квасом. Водитель грузовика почти не пострадал, а Михаил Иванович… Михаил Иванович… У-а-а-а-а-а! Ми-и-и-шень-ка!
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
                – Хоронить-то его на Новом будем?
                Задрав ноги на стол, в директорском кресле сидел Аркадий Петрович и лузгал семечки. На столе лежали бумаги, так и не рассмотренные и не подписанные покойным, стояли пепельница, полная сгоревших бычков, два стакана и початая бутылка водки. Окна в кабинете были открыты, но все равно накурено было так невозможно, словно кто-то зажёг посреди комнаты дымовую шашку.
               – У него участок выкуплен давно. Запасливый он был, Михаил Иванович, Царствие ему небесное! Не помню номер, найду, скажу потом, – Пётр Аркадьевич разлил водку по стаканам. – Давай! Не чокаясь!
              Они выпили.
              – Там и плита его в подсобке лежит, как себя тут помню. Хорошая, большая. Надо нанести только на неё… ну там, жил-умер, житьё-бытьё…
              – Валера вырежет, – пообещал Аркадий Петрович. – Фотографию какую брать будем?
              – С сайта, конечно.
              – А даты? 1979-2020? День рождения, когда там у него был? Смерти-то я знаю теперь.
              – 6 июля. Не дожил, вишь… – Пётр Аркадьевич опять забулькал водкой над стаканами. – Ну… Эх, да что там! – залпом выпил.
             – Все там будем, Аркадич! – философски заметил завхоз, поднял свой стакан, зачем-то заглянул в него, и вдруг вспомнил: – А эпитафия-то? Чего писать?
              – А вот же, – Пётр Аркадьевич потянулся к стопке бумаг, взял одну, и передал Аркадию Петровичу. – Сам, считай, вчера чёткие указания на этот случай оставил.
            Аркадий Петрович прочитал вслух:
Сыну, мужу и отцу!
Одним словом, молодцу!

            – У него дети-то были? – упавшим голосом спросил он.
            – Двое. Мальчик и девочка. Я им каждый месяц алименты рассчитывал и перечислял, – ответил бухгалтер.
            – Ладно, понял всё. Валера сделает. Элитную, так элитную! – завхоз поставил стакан, не выпив, поднялся и направился к выходу, но задержался перед самой дверью, повернулся к Петру Аркадьевичу и спросил:
           – А могилу чем обсадим?
           – Земляникой, – подсказал тот.
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
иммануил

ложноположительные и ложноотрицательные выводы

все предчувствия, правильные или нет, сохранявшие жизнь виду на саваннах плейстоцена, сейчас, по большей части стали ошибочными. моральная алгебра утратила свои аксиомы. взять хотя бы назойливую веру в то, что дети приносят счастье, хотя все данные указывают на обратное. или высокоамплитудную боязнь белых акул и гремучих змей, которые никогда тебя не убьют, при том, что к токсинам и пестицидам, которые тебя в конце концов прикончат, ты испытываешь полное равнодушие. разум настолько сгнил от заблуждений, что в некоторых случаях его требуется повредить (буквально), прежде чем он сможет принимать по-настоящему рациональные решения. рациональность, как благородная человеческая способность рассуждать, эволюционировала не для поиска истины, а лишь для победы в спорах и для установления контроля, для того, чтобы подчинить других своей воле и желаниям с помощью логики и софистики. правда никогда не входила в число первоочередных задач. если ложь помогала генам размножаться, система верила этой лжи всем сердцем. может быть стоит перерасти саванну и избавиться от ископаемых чувств? может быть истина имеет значение? человечество развивается синапсами, а не противостоящим большим пальцем. однако ошибочные интуитивные ощущения стали фундаментом для всего вида.
вот что смешно - капуцины чувствуют эмпатию, а у шимпанзе есть врожденное понятие честной игры. у человека нет ни того, ни другого. но мы обладаем РАЗУМОМ, и страшно боимся его потерять. 
иммануил

сирия, не сирия - вся залупа синяя

Сегодня во многих городах России и Белоруссии можно было увидеть северное сияние. Кроме того, в Петербурге этот атракцион доступен всем желающим уже вторую ночь подряд.
чрезвычайно редкое явление в это время года и в этих широтах, говорят.
Второй раз за год оно чрезвычайно редкое, кстати.

Есть мнение, что где-то что-то ядерное бабахает, и от души.