Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

иммануил

кладбищенская земляника (рассказ)

                  Директор Радонежского православного кладбища Михаил Иванович Закопайко мрачно взирал на лежащий перед ним листок бумаги и написанные на нём цифры. Если к самому листку у Михаила Ивановича претензий не было, то цифры не утешали.

05.20 245/154
06.20 134/90
        «Так и 120 на 80 недолго получить!» - озабоченно подумал он и, подобрав необходимое по этому случаю лицо, перевел взгляд на спорящих посреди его кабинета завхоза Радонежского кладбища Аркадия Петровича и бухгалтера кладбища Петра Аркадьевича.
                Взгляд это был острее грани алмаза и тяжелее бетонной плиты. Взгляд этот, как думал Михаил Иванович, должен был сразу устранить все имеющиеся у подчиненных противоречия, и вдохновить их на быстрый поиск решения по выходу из сложившейся ситуации.
                Но взгляд этот, тем не менее, оказался напрасным. Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич разошлись настолько, что уже не стеснялись и присутствием начальника.
                – Я тебе когда еще говорил? Я тебе говорил, что жопа будет с ним? – весь синея от крика, наседал Аркадий Петрович.
                – Нету денег, ты понимаешь, гробокопатель? Нету, блядь! – Петр Аркадьевич демонстративно вывернул карманы штанов. Из них посыпались пыль, какая-то труха, шелуха и семечки, но денег там и вправду не оказалось. – Я тебе где возьму?
                – Да Викентьич с этим трактором ебется чаще, чем ты с женой! Я, блядь, тебе сам землю-то таскать буду?
                – Осла, блядь, заведи!
                – Осла, блядь?! Ты совсем охуел, Аркадич?! Михал Иваныч, он совсем охуел?
                 Михаил Иванович сложил на столе перед собой ладоши лодочкой, откашлялся, и снова попробовал посмотреть на подчиненных строго и внушительно, но первоначальный настрой его куда-то пропал, и взгляд получился скорее озадаченный.
                Завхоз и бухгалтер терпеливо глядели на него. Все их аргументы были давно исчерпаны. Проблема оставалась нерешенной. Спасать кладбище вновь должен был Михаил Иванович лично.
                – Значит, так… – заговорил он, наконец. – Если производство мы увеличить пока не можем, потому что у нас нету денег на его увеличение, то, значит, надо найти денег на его увеличение. А как найти денег на его увеличение? А?.. А вот скажите мне!.. Не скажете? А вот я вам скажу! Мы поднимем цены на наши услуги!
                – Нельзя, Михал Иваныч! – тут же вставил Петр Аркадьевич.
                – Почему?
                – Закон запрещает, - бухгалтер виновато поёжился.
                – Ты читал?
                – Да! – Петр Аркадьевич торопливо закивал. – На старые точно не можем.
                – А на новую какую-нибудь? – уцепился за лазейку Михаил Иванович.
                – Это на какую? – озадачился Петр Аркадьевич.
                – Ну, скажем, введем в прейскурант новую услугу… Ну, например… Что-нибудь подороже надо, и чтоб сами поменьше тратили… Ну, резчики у нас сейчас без дела сидят… Пусть кого-нибудь режут… Во! – «Элитная эпитафия»! А, как тебе? – подмигнул директор завхозу.
                – Мне – очень! – с готовностью ответил тот.
                – Подождите, подождите, секундочку… Это что же такое будет? Элитная эпитафия? Почему элитная? – засуетился бухгалтер.
                Михаил Иванович потеребил гелиевую ручку на столе, потом встал, в задумчивости прошелся по кабинету и подошел к окну. Из окна чуть ли не до горизонта простиралось голое поле крестов и надгробий.
                – Тут подумать надо, – важно произнес Михаил Иванович, потеребил левое ухо и вернулся обратно за стол.
                – Есть у вас, чем думать-то? А? – он снова попытался принять облик начальника, и в этот раз ему почти удалось. – Что у нас в заготовках? Для этих… для привилегированных?
                – Стихи, - с готовностью подхватился завхоз.
                – Стихи… - задумчиво повторил Михаил Иванович. – Хорошие?
                – Мне очень нравятся.
                – Зарекался медведь в берлоге не бздеть, - пробормотал Петр Аркадьевич.
                Михаил Иванович задумчиво посмотрел на Петра Аркадьевича, потом повернулся к Аркадию Петровичу:
                – Ладно, давай. Что там есть? Выберем, улучшим, освоим.
                – Щас я это… Минуту! – завхоз завозился, вытащил из кармана телефон и начал лихорадочно листать в нем что-то. – У меня фотографии всегда с собой, щас! – он быстро взглянул на Михаила Ивановича и вновь заелозил пальцем по экрану телефона.
                – Вообще-то может сработать, - как бы размышляя вслух, проговорил Петр Аркадьевич. – Если только элитная… Только, чтоб элитная прям…
                – Вот!  – нашел Аркадий Петрович:

«Ты скажешь, эта жизнь – одно мгновенье
Ее цени, в ней черпай вдохновенье
Как проведешь ее, так и пройдет
Не забывай: Она – твое творенье»

                – Петра, блядь, творенье! Это то, где без точек, и «Она» с большой буквы? Халтура! – Петр Аркадьевич скривился. – Ищи лучше, Склифосовский!

«Я говорила - «улечу»… Да вот беда,
Сломались крылья в эту вечность у меня.
И не живая кровь, а ржавая вода
По венам бьется, душу леденя».

                  – Дальше, - раздраженно махнул рукой Михаил Иванович.

«Я не уйду совсем наверняка,
Я так любила жизнь, любовь, рассветы.
И я останусь с вами на века
Кустом сирени в чудной жизни этой…»

– с выражением прочитал Аркадий Петрович.
                  – А вот это неплохо, - оживился директор. – А, Аркадич?
                  Бухгалтер неопределенно пожал плечами:
                  – Куском сирени… Ну, сирень, ну, ладно… Но не пойдет. Для бабы же. Надо для мужика чтобы эпитафию. Бабы на такую хуйню не станут тратиться.
                  – Для мужика, говоришь? – поскрёб шею директор. – Что для мужика есть, Петрович? Ну, листай свой календарик быстрее!
                   – «Самому четкому Лехе».
                   – Чи-и-иво?
                   – Во! – завхоз повернул телефон и показал фотографию.
                   На могильном камне был изображен мчащийся в ад внедорожник, никаких дат выбито не было, а надпись действительно гласила: «Самому четкому Лехе».
                    – Надо же! - задумался директор.
                    Завхоз, между тем, продолжал накидывать варианты:

– «Никто тебя не любит, так как я.
Никто не приголубит, так как я.
Никто не пожалеет, так как я.
Любимая, хорошая моя».

                   – Вот! Почему ты, Петр Аркадьевич, говоришь, что только для мужиков? Не только для мужиков! Вот, женам, бывает, покупают. Не все, слава богу, такие крокодилы, как ты! – приободрился директор.
                  – А вот еще очень хорошее! – поднял голову завхоз:

«И в смерти я не выскажу смирения,
Пусть оборвется вдруг житье-бытье,
Толкаю дверь в иные измерения,
Мечтание, спасение мое».

                   – Да нет, это хорошо, но как-то… – Михаил Иванович затейливо покрутил рукой перед носом Аркадия Петровича. – Как-то не так, чтоб элита, понимашь… Житьё-бытьё… Как там в той книжке-то было? Житьё определяет бытьё?
                  – Бытие определяет сознание, – подсказал бухгалтер.
                  – Ну, так вот лучше, да. Отметь, Петрович!
                  Аркадий Петрович засопел, закрутил плечами, подобрался на стуле и весь стал похож на взъерошенного воробья. В этот раз он выбирал эпитафию дольше и придирчивее и, когда, наконец, решился, глаза у него сияли, как у библиофила, нашедшего в заброшенном книжном магазине редкую инкунабулу:

«Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!
Не думай, что здесь могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
Сорви себе стебель дикий,
И ягоду – ему вслед.
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай.
Легко обо мне забудь…»

                Михаил Иванович переглянулся с бухгалтером, потом тяжело вздохнул и сказал:
                – Петрович, ну ты совсем ёбнутый? Это ж авторское! Ну, и не можем же мы на каждом памятнике писать «Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет»? А? Есть у нас вообще земляника? – он снова посмотрел на Петра Аркадьевича.
                – Не можем! – уверенно подтвердил тот.
                – Ну, тогда я не знаю, - поник завхоз.
                – Да ты не отчаивайся, Петрович! – решил поддержать завхоза директор. – Ищи! У нас их вон сколько понатыкано, каждого ж фотографируешь поди! Найдём! Родится щас идея, вон у Аркадича лоб какой! Об него поросят молочных бить можно, даром, что бухгалтер! Читай!

– «Убегу – не остановишь.
Потеряешь – не вернешь.
Я – нелепое сокровище.
Я – ласкающийся ёж».

                 – Бля-а-а-а… - протянул директор. – Петрович?
                 – Ну что?
                 – Где ты это нашел?
                 – Котова Татьяна Ивановна, - с готовностью прочитал завхоз на надгробии.
                 – Охуеть, – потрясенно проговорил директор. – Ласкающийся ёж. О-ху-еть. Дальше!

– «Всё пустота, молчание, обман
И иллюзорных дней сплошной туман.
Плач водопада в вечное ничто,
И всё вокруг не ты, не то!»

                 – «Плач водопада» - это ничего… - проговорил Михаил Иванович, в раздумье, катая ручку по столу. – «Плач водопада» – это уже что-то… «Плач водопада в вечное ничто». Нет, это всё не то, не то!
                Он резко поднялся из-за стола и опять подошел к окну. Минуты две постоял, шевеля губами, не отводя взгляда от могил, оградок и крестов. Понюхал цветы герани на окне, фыркнул. Подчиненные терпеливо ждали.
                И тут, наконец, Закопайко озарило.
                Он, весь сияя, повернулся лицом к завхозу с бухгалтером и изрёк:
                – Всё гениальное – просто! У нас есть клиент. Правильно? Покойник, мужчина, состоятельный. Он хочет, чтобы его эпитафия была такой эпитафией, чтоб сразу было видно, что он – молодец, так?
                – Так, - хором подтвердили Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич.
                – Ну и всё! – торжествующе провозгласил Михаил Иванович, победным шагом подошел к столу, взял чистый лист бумаги, ручку, и принялся что-то быстро писать лихими росчерками.
                – Вот! – он развернул листок и подвинул его к подчиненным.
                Аркадий Петрович и Петр Аркадьевич торопливо склонились над столом, громко стукнувшись лбами.
                – Ох! – сказал Аркадий Петрович.
                – Ай, бля! – сказал Пётр Аркадьевич.
                – Ну чего вы, чего? – обеспокоился директор.
                – Нет, ну, в принципе, мне очень нравится, - глядя на размашистую надпись и потирая ушибленный лоб, сказал Аркадий Петрович.
                – Коротко, ёмко, звучит, - сказал, отводя глаза, Петр Аркадьевич.
                – Ну, вот и решили! – обрадовался директор. – Ты, Петр Аркадьевич, завтра в прейскурантик внеси, цены завтра и обсудим. А ты, Аркадий Петрович, сходи к резчикам, ну, чтоб эскиз там, хуиз, шрифт – всё, как положено. Ну, идите, нечего штаны просиживать! Мертвые ждать не любят!
                Выйдя на улицу, Пётр Аркадьевич толкнул в бок Аркадий Петровича и попросил:
               – Сигарету дай, гробокопатель!
                Аркадий Петрович достал из пиджака начатую пачку «Явы», протянул ее Петру Аркадьевичу, потом закурил сам.
                – Ну, и чё думаешь, Аркадич? Выгорит у него эта хуйня?
                – Думаю, жопа нам, - авторитетно сплюнув сквозь зубы, ответил Пётр Аркадьевич.
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
                На следующий день утром на свое рабочее место Михаил Иванович не пришёл. Но в этот день Викентьич под честное слово завел-таки трактор, и работы всем хватило аж до полудня. Но и в полдень Михаил Иванович на кладбище не появился.
                Петр Аркадьевич ушел обедать на час раньше, а вернулся на час позже, но все равно начальника за любимым конторским столом в кабинете с геранью на подоконниках он не обнаружил.
                Обеспокоенный, он принялся звонить Михаилу Ивановичу на мобильный, но автоматический женский голос в телефоне неизменно сообщал ему о тщете этих усилий.
                Пётр Аркадьевич не сдался. Разыскав в бухгалтерии карточку учета Закопайко, Пётр Аркадьевич выудил из неё номер телефона бывшей жены Михаила Ивановича, позвонил, и в этот раз трубку сняли. Но лишь для того, чтобы сообщить ему страшное.
                Прерывающимся рыданиями голосом Клавдия Григорьевна Закопайко рассказала Петру Ивановичу, как вчера по дороге домой в Range Rover Михаила Ивановича на перекрестке врезался лоб в лоб какой-то пятитонный грузовик, груженный квасом. Водитель грузовика почти не пострадал, а Михаил Иванович… Михаил Иванович… У-а-а-а-а-а! Ми-и-и-шень-ка!
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
                – Хоронить-то его на Новом будем?
                Задрав ноги на стол, в директорском кресле сидел Аркадий Петрович и лузгал семечки. На столе лежали бумаги, так и не рассмотренные и не подписанные покойным, стояли пепельница, полная сгоревших бычков, два стакана и початая бутылка водки. Окна в кабинете были открыты, но все равно накурено было так невозможно, словно кто-то зажёг посреди комнаты дымовую шашку.
               – У него участок выкуплен давно. Запасливый он был, Михаил Иванович, Царствие ему небесное! Не помню номер, найду, скажу потом, – Пётр Аркадьевич разлил водку по стаканам. – Давай! Не чокаясь!
              Они выпили.
              – Там и плита его в подсобке лежит, как себя тут помню. Хорошая, большая. Надо нанести только на неё… ну там, жил-умер, житьё-бытьё…
              – Валера вырежет, – пообещал Аркадий Петрович. – Фотографию какую брать будем?
              – С сайта, конечно.
              – А даты? 1979-2020? День рождения, когда там у него был? Смерти-то я знаю теперь.
              – 6 июля. Не дожил, вишь… – Пётр Аркадьевич опять забулькал водкой над стаканами. – Ну… Эх, да что там! – залпом выпил.
             – Все там будем, Аркадич! – философски заметил завхоз, поднял свой стакан, зачем-то заглянул в него, и вдруг вспомнил: – А эпитафия-то? Чего писать?
              – А вот же, – Пётр Аркадьевич потянулся к стопке бумаг, взял одну, и передал Аркадию Петровичу. – Сам, считай, вчера чёткие указания на этот случай оставил.
            Аркадий Петрович прочитал вслух:
Сыну, мужу и отцу!
Одним словом, молодцу!

            – У него дети-то были? – упавшим голосом спросил он.
            – Двое. Мальчик и девочка. Я им каждый месяц алименты рассчитывал и перечислял, – ответил бухгалтер.
            – Ладно, понял всё. Валера сделает. Элитную, так элитную! – завхоз поставил стакан, не выпив, поднялся и направился к выходу, но задержался перед самой дверью, повернулся к Петру Аркадьевичу и спросил:
           – А могилу чем обсадим?
           – Земляникой, – подсказал тот.
иммануил

1938, буэнос-айрес

"пьер менар, автор "дон кихота" был написан после того, как борхес перенес заражение крови и чуть не дал дуба. после болезни он долгое время опасался, что больше не сможет писать (сравни: стивен кинг "как писать книги").
двухфунтовая пачка мате. три песо за американский доллар.
иммануил

Он добыл уже пятьдесят дипломов, подтверждающих, что он знаменит.

Из "Обыкновенного чуда" Захарова вырезали всего одну сцену, где охотнику в гостинице окружающие говорили, что учатся по его книгам. В этом усмотрели скрытый намек на «Малую землю», написанную Леонидом Брежневым, которую тогда изучали всей страной.
иммануил

убля

нигде не спрячутся... и в в церкви найдем, и в соборе замочим!..
иммануил

шива и невыразимый

                 Песчаный пляж простирался в обе стороны так далеко, насколько хватало зрения. У самой кромки воды, всегда неподвижная под непрекращающимися ударами моря, лежала огромная каменная глыба с острыми выступами и крутым склоном, больше похожая на скальный утес, чем на камень. На самой вершине ее, подобрав под себя скрещенные ноги, на тигриной шкуре, служившей ему подстилкой, сидел голый темнокожий ребенок лет двенадцати-четырнадцати на вид. Закрыв глаза, он внимал тому, как море с легким шумом поглощает песок, как вода уносит его с собой, пряча от солнечного света, с тем, чтобы через тысячи смертей и рождений вновь вернуть его на берег.
                Мальчик сидел здесь уже долго, с тех самых пор, как себя помнил. Иногда он задумывался о том, существует ли в окружающем его пространстве что-нибудь, кроме бесконечного песка и моря, и тогда пляж и вода искажались невиданными картинами, вспыхивали фантастическими красками и вокруг камня, на котором восседал ребенок, разыгрывались сцены из того, что он привык называть "жизнью". Он придумал это слово сам, и даже несколько раз повторил его вслух, придумав. Жизнь. Жиззззнь. Жизнь, жизнь, жизнь! То, что может быть. То, что могло быть. И то, что есть.
                Но все это возникало лишь на то мгновение, пока он позволял себе уходить во власть сомнений в реальности берега и моря, а после исчезало без следа, как и любая иллюзия. Мальчик не часто отвлекался. Ему нравилось это сосредоточенное созерцание вечности.
                Порою он, правда, уводил взгляд от окружавшей его пустоты и начинал, каждый раз заново, рассматривать себя, подолгу изучая каждую частицу своего тела. Больше всего его забавляло то, что он не может увидеть себя целиком, не совершая движений. Он прекрасно знал, как выглядит, и ему нравилось смотреть на себя, танцующего звездной ночью под соленый грохот прибоя на этом камне. Но стоило лишь замереть на миг, и он словно пропадал, оставляя перед глазами лишь бесконечный конвейер волн и ровную поверхность мелкого белого песка.
                Иногда его посещали гости. То, что он не один, он знал всегда, хотя это знание порой его удивляло. Он привык к причудливой игре своего ума, но сомневаться в реальности своих гостей ему ни разу не приходило в голову. Они были слишком настоящие. Такие же настоящие, как и он сам.
                Вот разве что Невыразимый... Про него, пожалуй, нельзя так подумать. Хотя это лишь потому, что к нему неприменимы мысли.
                Тот возник сразу, стоило лишь помянуть его. Мальчик увидел знойную дрожь воздуха перед своими глазами и кожей ощутил холод прикосновения бесконечности. Он вновь восхитился этой двойственностью ощущений, и, закрыв глаза, в очередной раз попытался разглядеть своего гостя.
                Сегодня он видел его, как силу, которой не существует. Она билась и изгибалась перед его лицом, как исполинская змея, распространяя во все стороны волны удушливого жара, оставаясь при этом запредельно холодной. Чешуя ее переливалась всеми оттенками самых ярких цветов, которые только могли существовать в сознании, и в какой-то момент Шиве стало больно разглядывать узор на ее шкуре. Тогда он открыл глаза, и Невыразимый заговорил.
                Он был рад встрече, в его голосе слышалось искреннее оживление:
                - Я вижу, ты не меняешь свои привычки! все тот же пляж... Что ты делаешь, Шива?
                - Я играю, - ребенок широко улыбнулся, приветствуя своего гостя. Он любил гостей.
                - Но ты неподвижен, - в голосе Невыразимого звучало удивление.
                Шива охотно объяснил:
                - Для этой игры необязательно движение. Я участвую в игре, но я не должен быть заметен. Иначе весь смысл этой игры пропадет. Поэтому я не вмешиваюсь, я лишь наблюдаю. Слежу за песком и водой.
                Шива вдруг засмотрелся на то, как поток горящего воздуха, которым он сейчас видел своего собеседника, стремительно расползся по краям, и от него во все стороны устремились маленькими ручейками раскаленные вихри.
                Невыразимый недоверчиво хмыкнул:
                - Какой же в этом интерес? Это всего лишь песок и вода.
                - Пока я не вмешиваюсь в процесс, я могу быть любой из этих песчинок. И даже всеми ими вместе, - заворожено наблюдая за метаморфозами Невыразимого, ответил мальчик. - Или любой из капель в этом море. Или и тем, и другим одновременно.
                - И это увлекательно? - озадаченно спросил гость.
                - Быть лишь песчинкой в океане себе подобных? - мальчик помолчал, задумавшись. -А как ты думаешь, что чувствует песок, когда вода уносит его с собой в фиолетовую тьму?
                -Разве песок может чувствовать? - Невыразимый, казалось, смеялся.
                Теперь уже все пространство до самого горизонта заполнилось горячим воздухом, носящимся над водой со все увеличивающейся скоростью. Шива увидел над морем закручивающуюся воронку, быстро выросшую в хобот небывалого зверя, который пьет морскую воду, сидя на небе. Мальчик впервые задумался над тем, почему присутствие Невыразимого каждый раз меняет его мир.
                Он вздохнул и ответил на вопрос:
                - Песок может чувствовать. В этот момент -да.
                Невыразимый развеселился еще больше:
                - Ты же понимаешь, что все это лишь в твоей голове?
                Шива улыбнулся:
                - И песок тоже?
                Невыразимый умолк и, казалось, задумался. Когда он вновь заговорил, в голосе его уже не слышалось иронии.
                - Так в чем смысл этой игры? Есть у нее конец?
                - Когда-нибудь все эти песчинки займут надлежащее им место, и на этом песке проступит рисунок.
                На горизонте к небесному зверю присоединилась подруга, и теперь они уже сосали воду из моря вдвоем, яростно вспенивая волны своими воздушными хоботками.
                 - И что же ты на нем увидишь? - спросил Невыразимый. - На этом рисунке?
                - Что можно увидеть в зеркале? - пожал плечами мальчик. - Ничего, кроме искажений.
                - Тогда может быть хватит бить зеркала?
                Это был неожиданный вопрос, и Шива, не менявший позы в течение всего разговора, беспокойно зашевелился.
                - Зачем ты пришел?
                Невыразимый сместился куда-то за спину мальчика, заставив того развернуться и посмотреть назад.
                - Кажется, одна из твоих песчинок стала чем-то иным. Вон там, на Севере.
                Шива всмотрелся в бесконечную песчаную равнину за своей спиной.
                - Да, знаю. Дваждырожденный. - он вновь повернулся к морю. - Но я видел его судьбу, он обречен. Его ждет безумие. Смерть стала его частью, он сам выбрал.
                Невыразимый ненадолго смолк, а потом, словно подначивая, произнес:
                - Ты никогда не думал, что на этом пляже не хватает гальки? Песок - это так скучно.
                Часть пляжа внезапно оказалась покрытой темными гладкими камнями-голышами. Из-под одного из них осторожно выбрался маленький краб, и, неуверенно перебирая всеми конечностями, боком засеменил к морю.
                Шива поморщился, краб и галька исчезли, и берег вновь покрылся песком.
                - Ты мешаешь мне не быть, - тихо сказал Шива Невыразимому.
                - Ну, может быть, тебе вновь пора проявиться? Я сейчас докучаю тебе не по своей воле, как ты понимаешь. Мир меняется, Шива. Он больше не будет таким, каким мы его знаем. И даже ты, сидя в своей песочнице, не можешь этого не видеть.
                Мальчик нахмурился и с преувеличенным усердием стал рассматривать ногти на своей правой руке.
                - Ладно, я ухожу. Прости, что помешал тебе играть. Но только помни о том, что я сказал: дваждырожденный появился, - мальчик услышал легкий смешок в голосе говорившего.
                Шива оторвался от своей руки и перевел взгляд на море. Воронки смерчей улеглись, небо посветлело, и волны, поднятые разгулом ветра, уже начинали гаснуть, становясь все меньше и меньше, успокаиваясь и таЯ. Шива вновь посмотрел через плечо за спину.
                Север. Он вспомнил невысокого смешливого парня с волосами цвета солнца. Тот много раз навещал его, он говорил, что не любит долго сидеть на одном месте. Энергичный, все время что-то выдумывающий, он знал много веселых историй и злых шуток. Шива часто смеялся в его компании. Локи, так его зовут. В последний свой визит, он застал Шиву спящим, и разбудил, обрушив ему на голову целый водопад какой-то теплой липкой жижи красного цвета. Он так заразительно хохотал, глядя на сонного испачканного красным мальчишку, вскочившего на ноги и приготовившегося к защите, что Шива не смог на него разозлиться. В конце концов, это и, правда, было весело.
                 Значит, это случилось на Севере...
                - Почему ты пришел ко мне? - спросил он, уже зная ответ. - На Севере есть, кому о нем позаботиться.
                И ответил себе голосом исчезнувшего собеседника:
                - Ты же сказал: он сам тебя выбрал.
                Потом он встряхнул головой, так что его длинные черные волосы разлетелись во все стороны, и в беспорядке рассыпались по плечам, закрывая обнаженные грудь и спину. Несколько прядей упали на лицо, и мальчик отодвинул их нетерпеливым жестом. Затем он резко встал, буквально вскочил, выпрямившись в полный рост, и широко раскинув руки. Глядя в бесконечную синюю даль, туда где небо сливалось с морем, и где уже не было совсем ничего, он неслышно прошептал:
                - Шива хочет - Шива хохочет! - и, громко рассмеявшись, исчез.