Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

иммануил

вознесенин

если крикнет рать святая:
кинь ты Русь! живи в раю!
я скажу: вы не орите!
я - ебать вас в уши! - сплю!
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
иммануил

Три стигмата Палмера Элдрича

"Однажды я прогуливался по улице и вдруг поглядел на небо. И там, в небе, я увидел это лицо, смотревшее на меня сверху вниз, гигантское лицо с глазами-щёлочками, лицо, которое я описал в «Трех стигматах…» Было это в 1963 году. И облик этого злобно выглядевшего чудовища был прямо-таки ужасен. Я видел его не совсем ясно, но оно было там, несомненно. <…> После того, что я увидел в небе, я действительно начал искать убежища в христианстве. Тот небесный лик был, несомненно, злым божеством, и мне нужна была уверенность, что существует на свете божество более могущественное, но доброе и милосердное. <…> Однако это воспоминание продолжает мучить меня как свидетельство того, что бог этого мира — это злой бог".

Филип Дик, из интервью Чарльзу Платту, 1980.
иммануил

кругом, возможно, ОКпТиД

какой замечательный комментарий мне прилетел на ю-туб.

Бред сивой кобылы. Никаких доказательств одни домыслы высосанные можно сказать из пальца. Так можно, что угодно выдумать. А брать отдельный стих из Библии, что в переводе книга всовывать его куда взбрендит это ещё больший бред. Хотелось много сказать, но в этом нет смысла. Вы то сами кто или вы грибов с ягодами не едите?

это на программу "Сталин-ягода".

иммануил

отче чёрные

Когда в XVIII веке Ханс Эгеде, епископ Гренландии, начал проповедовать Слово Божье эскимосам, он столкнулся с серьезной проблемой — они не понимали смысла строчки «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». У них никогда не было хлеба.

Специально для них молитва «Отче наш» была изменена — «Тюленя насущного даждь нам днесь».
иммануил

где-то на белом свете (от иоанна)

Где-то на белом свете,
Там, где всегда мороз,
Яростно кусает
Хвост змей Уроборос.
Мимо плывут столетья,
Спят подо льдом моря,
Хвост свой грызёт всё злее
Вечная змея.

Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Вечная вообще змея.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Хвост грызёт сильней змея.

Но небо свернётся, как свиток,
И Ангел сорвёт печать.
Архангел с Драконом снова
Друг с другом начнут воевать.
Выйдет тут Зверь из моря,
Будет вокруг всё гореть.
Станут все реки в мире
Горькими на треть.

Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Горькими на одну треть.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Будет всё вокруг гореть.

Вслед за Звездой-полынью
Снова придёт рассвет.
Зной от палящего солнца
Всё выжжет на много лет.
Станут моря все кровью,
И не спасёт нас Христос.
Вгрызается всё сильнее
В хвост свой Уроборос.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
И нас не спасёт Христос.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Змей Уроборос.

Где-то на белом свете,
Там, где всегда мороз,
Яростно кусает
Хвост змей Уроборос.
Мимо плывут столетья,
Спят подо льдом моря,
Хвост свой грызёт все злее
Вечная змея.

Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Вечная вообще змея.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Хвост грызёт сильней змея.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
И нас не спасёт Христос.
Ла ла-ла-ла-ла ла-ла,
Вечный змей Уроборос.

ps: похуй на правильное ударение. тут, блядь, не до ударений уже.
иммануил

Крестный Путь Ивана Бездомного ("Откровение от Михаила", лекция пятая)

Справедливый сапожник (сочувственно):
- Ты что же это? В Бога не веришь, да?
Э… как тебя скрутило… На яблоко.
(М.А. Булгаков, «Житие господина де Мольера»).


               Итак, Иван Николаевич Понырёв, так же известный нам как Попов, пишущий под псевдонимом Бездомный, относится к триаде Истины, о чем я неоднократно упоминал в предыдущих лекциях. В мире Бога (ершалаимские главы) его ипостась — бездомный философ Иешуа Га-Ноцри; в мире Духа (воландовские главы)— Мастер, обретший приют в сумасшедшем доме.
               Начнем сначала, то есть с имени. С псевдонимом разберемся на закуску.
               В русских, украинских и белорусских сказках, как известно, главным героем является Иван-дурак. У немцев аналогичные функции выполняет Hans Dumm (Ханс-дурак), у итальянцев Pietro Pazzo (Петро-дурак), у испанцев Juan Estupido (Хуан-дурак), у поляков Głupi Jasio (Ясё-дурак), а у чехов Hloupý Honza (Гонза-дурак).
               Этот образ имеет черты, как трикстера, так и юродивого. Он воплощает особую сказочную стратегию, исходящую не из постулатов практического разума, а опирающуюся на поиск собственных решений, часто противоречащих здравому смыслу, но, в конечном счете, приносящую успех. Успех этот зачастую сопутствует Ивану-дураку, потому что Иван знает, что он — дурак. Именно это заставляет его в кризисных ситуациях начинать думать самому, в отличие от «умных» героев сказки, применяющих традиционные методы решения для нерешаемых задач. Иван-дурак связан в сюжете с некоей критической ситуацией, завершаемой праздником (победа над врагом или женитьба), в котором он главный участник.
               Третья редакция романа:
             " — В таком случае, кто же я такой?

             — Дурак, отчетливо ответил голос, но не первого и не второго Ивана, а совсем иной и как будто знакомый.

             Приятно почему-то изумившись слову "дурак", Иван открыл глаза, но тотчас убедился, что голоса никакого в комнате нет.

             — Дурак, - снисходительно согласился Иван, — дурак, — и стал дремать поглубже".

               И там же, чуть далее:

             "В кресле перед ним, в приятно окрашенный в голубоватый от колпачка свет, положив ногу на ногу и руки скрестив, сидел незнакомец с Патриарших Прудов. Иван тотчас узнал его по лицу и голосу. Одет же был незнакомец в белый халат, такой же, как у профессора Стравинского.

             — Да-да, это я, Иван Николаевич, - заговорил неизвестный, - как видите, совершенно не нужно за мною гоняться. Я прихожу сам, и как раз, когда нужно, — тут неизвестный указал на часы, стрелки которых, слипшись, стояли вертикально, — полночь!

             — Да-да, очень хорошо, что вы пришли. Но почему вы в халате? Разве вы доктор?

             — Да, я доктор, но в такой же степени, как вы поэт".

                Ммм… Тут, во-первых, отметьте, нет никакого Мастера. А, во-вторых, обратите внимание, что из текста романа нам известно, что Иван Николаевич – поэт «известный», но стихи его, по собственному его утверждению, «ужасны». Это еще один штришок к предстоящему нам разговору о Воланде и докторе Фаусте.
                Иван-дурак тоже поэт и музыкант; в сказках подчеркивается его пение, его умение играть на чудесной дудочке или гуслях-самогудах, заставляющих плясать всех вокруг. Иван-дурак — носитель особой речи, в которой помимо загадок, прибауток и шуток отмечены фрагменты, где нарушаются или фонетические, или семантические принципы обычной речи, или даже нечто, напоминающее заумь; сравните «бессмыслицы», «нелепицы», языковые парадоксы, основанные, в частности, на игре омонимии и синонимии, многозначности и многореферентности слова (так, например, убийство змеи копьем Иван-дурак описывает как встречу со злом, которое он злом и ударил, «зло от зла умерло»).
                Но есть у Ивана Николаевича и еще один литературный прототип, не менее хорошо, чем и Иван-дурак, известный Булгакову. Это Иван Фёдорович Карамазов Фёдора Михайловича Достоевского.
               Иван Фёдорович, как и Иван Николаевич, горячий рационалист. Как и Ивану Николаевичу, ему 23 года, он холост. Образ Ивана Карамазова это образ героя-бунтаря, атеиста, призывающего к пересмотру нравственных устоев, а не тем ли самым в начале «Мастера и Маргариты» занимается Иван Понырёв?
               Достоевский сам сравнивает Ивана Карамазова с Фаустом Гёте. Его образ окружён загадочностью. Алёша Карамазов говорит прямо: «Иван — загадка». Поведение Ивана непонятно и двусмысленно: будучи атеистом, он пишет работу о теократическом устройстве общества. Понырёв же пошел еще дальше: он пишет апокриф Евангелия.
                Ну, и главное, что роднит этих двух Иванов: они оба столкнулись с нечистой силой. Только в случае Карамазова, безумие было причиной явления черта, а в случае Понырёва столкновение с Воландом послужило причиной безумия. Булгаков любил переворачивать ситуацию зеркально, у него часто встречается этот приём, я уже говорил об этом. Вот, например, Иван Николаевич искал нечистую силу под ресторанными столиками, крича: «Я чую, что он здесь!» — подобно Карамазову, который в суде искал свидетеля «с хвостом»: «…Он, наверно, здесь где-нибудь, вот под этим столом с вещественными доказательствами». Только у Булгакова зал суда в безбожной Москве — это ресторанный зал «Грибоедова».
                Смотрите, какой еще фокус откалывает Воланд в первой главе романа: сидя между двумя русскими литераторами, он принимается изображать литературный персонаж, который должен быть им хорошо знаком, — черта, привидевшегося Ивану Карамазову.
             Воланд: «…Я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте…»
             Карамазовский черт декламирует: «Я был при том, когда умершее на кресте слово восходило в небо…»
             Воланд: «А не надо никаких точек зрения! Просто он существовал, и больше ничего. …И доказательств никаких не требуется».
             В «Братьях Карамазовых»: «А не верь. …Что за вера насилием? Притом же в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные. Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что еще прежде желал поверить. …Тот свет и материальные доказательства, ай-люли! И наконец, если доказан черт, то еще неизвестно, доказан ли бог?»
             Воланд в контексте «Мастера» действительно «доказан» — а о Боге этого сказать никак нельзя. Более того, Воланд во многом занимает традиционное место Божества (к этой подмене мы не раз еще вернемся). Он сам на это родство указывает, обращаясь уже к Берлиозу: «Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! …Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство…» Как бы прямым продолжением этого выглядит заявление карамазовского беса: «Это в бога, говорю, в наш век ретроградно верить, а ведь я черт, в меня можно».
             Кстати, карамазовский черт утверждал, что говорил это редактору, который не желал опубликовать его письмо в газете. Говорил уместно — намекая на волну безбожия и бесовщины, поднявшуюся, по мнению Достоевского, в России. Совсем как во времена Булгакова, да?..
               Так вот, по сути дела, Воланд задает вопрос двум литераторам, подобный тому, что вскоре задаст Ивану Мастер: хоть Достоевского вы читали?
               Теперь о псевдониме Ивана Николаевича Бездомного... Эх, тема  Дома, тема Дома, тема Дома ты моя!..
               К московскому жилищному кризису Булгаков обращался десятки раз. После того, как он написал отдельное эссе «Московские квартиры», он затрагивал эту тему везде, где только мог. Тема потерянного Дома — одна из основных в творчестве Булгакова. Я упоминал об этом ранее («Бунша в Октябре»), но давайте сейчас остановимся на ней подробно.
             «Необыкновенные приключения доктора»:
               «За что ты гонишь меня, судьба? Почему я не родился сто лет тому назад? Или еще лучше: через сто лет. А еще лучше, если б я совсем не родился... Моя специальность - бактериология. Моя любовь - зеленая лампа и книги в моем кабинете. Я с детства ненавидел Фенимора Купера, Шерлока Холмса, тигров и ружейные выстрелы, Наполеона, войны и всякого рода молодецкие подвиги матроса Кошки. У меня нет к этому склонности. У меня склонность к бактериологии. А между тем... Погасла зеленая лампа. Стреляют в переулке. Меня мобилизовала пятая по счету власть».
               «17 февраля. Достал бумажки с 18 печатями о том, что меня нельзя уплотнить, и наклеил на парадной двери, на двери кабинета и в столовой.
               21 февр. Меня уплотнили.
               22 февр. И мобилизовали».
               «Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в бархатный купол с алмазными брызгами. И тотчас взвивается надо мной мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцеватых листах, стены кабинета... Всё полетело верхним концом вниз и к чертовой матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Ханкальском ущелье...»
             «Записки на манжетах»:
               «Неба нет. Вместо него висит огромная портянка. Я с ума схожу что ли? Тень от фонаря побежала. Знаю: моя тень. Но она в цилиндре. На голове у меня кепка. Цилиндр мой я с голодухи на базар снес. Купили добрые люди и парашу из него сделали. Но сердце и мозг не понесу на базар, хоть издохну. Отчаяние. Над головой портянка, в сердце черная мышь».
               «Косой дождь сёк лицо, и, ёжась в шинелишке, я бежал переулками в последний раз - домой... Домой. По морю. Потом в теплушке. Не хватит денег - пешком. Но домой. Жизнь погублена. Домой!»
               «Получив комнату, я почувствовал, что в меня влилась жизнь».
             «Красная корона»:
               «Но был один раз, когда я заснул и увидел гостиную со старенькой мебелью красного плюша. Уютное кресло с треснувшей ножкой. В раме пыльной и черной портрет на стене. Цветы на подставках. Пианино раскрыто, и партитура Фауста на нем. В дверях стоял он, и буйная радость зажгла мое сердце. Он не был всадником. Он был такой, как до проклятых дней. В черной тужурке с вымазанным мелом локтем. Живые глаза его лукаво смеялись, и клок волос свисал на лоб. Он кивал головой:
             — Брат, идем ко мне в комнату. Что я тебе покажу!
               В гостиной было светло от луча, что тянулся из глаз, и бремя угрызения растаяло во мне. Никогда не было зловещего дня, в который я послал его, сказав: "Иди", не было стука и дымогари. Он никогда не уезжал, и всадником он не был. Он играл на пианино, звучали белые костяшки, всё брызгал золотой сноп, и голос был жив и смеялся".
               «Налет» («В волшебном фонаре»):
               «Вьюга и он - жаркий страх - залепили ему глаза, так что несколько мгновений он совсем ничего не видел. Черным и холодным косо мело, и проплыли перед глазами огненные кольца.
             — Тильки стрельни... стрельни, сучья кровь, сказал сверху голос, и Абрам понял, что это голос с лошади.
               Тогда он вспомнил почему-то огонь в черной печечке, недописанную акварель на стене зимний день, дом, чай и тепло. Понял, что случилось именно то нелепое и страшное, что мерещилось, когда Абрам, пугливо и настороженно стоя на посту, представлял себе, глядя в вертящуюся метель.
               "Так вот все и кончилось, думал он как я и полагал. Акварели не увижу ни в коем случае больше, ни огня. И ничего не случится. Нечего ждать – конец».
             «Воспоминание...»:
               «И вот тут в безобразной наготе передо мной стал вопрос... о комнате. Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить. Мой полушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не мог заменить мне комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал. Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалось неприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане.
               Два раза я спал на кушетке в передней, два раза - на стульях и один раз - на газовой плите. А на шестую ночь я пошел ночевать на Пречистенский бульвар. Он очень красив, этот бульвар, в ноябре месяце, но ночевать на нем нельзя больше одной ночи в это время. Каждый, кто желает, может в этом убедиться. Единственно, чего я хотел после ночевки на бульваре, это покинуть Москву. Без всякого сожаления я оставлял рыжую крупу в мешке и ноябрьское жалование, которое мне должны были выдавать в феврале. Купола, крыши, окна и московские люди были мне ненавистны, и я шел на Брянский вокзал».
             «Москва 20-х годов»:
               «Условимся раз навсегда: жилище есть основной камень жизни человеческой. Примем за аксиому: без жилища человек существовать не может. Теперь в дополнение к этому: сообщаю всем, проживающим в Берлине, Париже, Лондоне и прочих местах, квартир в Москве нету».
               « Вот не совсем понимаю, почему вы, человек довольно благодушный, как только начинаете говорить о квартире, впадаете в ярость?
             — Поэтому и впадаю в ярость, что я на этом вопросе собаку съел. Высокий специалист».
               «... в 1921 году, въехав в Москву, и в следующие года 1922 и 1923-й страдал я, граждане, завистью в острой форме. Сидел и терзался завистью. Ибо видел неравномерное распределение благ квартирных».
               «Ах, Зина, Зина! Не будь ты уже замужем, я бы женился на тебе. Женился бы, как Бог свят, и женился бы за телефончик и за винты газовой плиты и никакими силами меня бы не выдрали из квартиры».
             «Площадь на колесах» (это фельетон о том, как гражданин Полосухин жил в трамвае):
               «А мы-то, говорят, всю Москву изрыли, искали жилищную площадь. А она тут... Всех выпирают. Учреждения всаживают. Дали 3-дневный срок. В моем вагоне участок милиции поместится. К Пурцману школа I степени имени Луначарского».
             "Мне приснился сон...":
               «Помнится, мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, сонную дрему в постели, книги и мороз. И страшного человека в оспе, мои сны. Писать вообще очень трудно, но это выходило легко».
               «Для того чтобы писать по ночам, нужно иметь возможность существовать днем. Как существовал в течение времени с 1921 года по 1923-й, я вам писать не стану. Во-первых, вы не поверите, во-вторых, это к делу не относится. Но к 1923 году я возможность жить уже добыл».
             «Роковые яйца»:
               «В 1919 году у профессора отняли из 5 комнат 3. Тогда он заявил Марье Степановне: – Если они не прекратят эти безобразия, Марья Степановна, я уеду за границу».
             "Бег" (окончание):
               «Голубков: Проснемся. Все сны забудем, будем жить дома...
               Серафима. Дома... Дома... Домой... Домой... Конец...»
               К этому еще могу вспомнить сожженный хозяином дом в «Ханском огне»; «Собачье сердце», всё действие которого построено на жилищном конфликте; жалкую комнатушку Максудова в «Театральном романе» и ужасы коммунального житья в «Дьяволиаде» и «Самогонном озере». Ну, и, конечно, «Белую гвардию», как образец Дома утерянного.
               Гостиная со старой мебелью из красного плюша, зеленая лампа, книги в кабинете, уютное кресло с треснувшей ножкой, цветы и портреты на стенах, партитура «Фауста», раскрытая на пианино — вот образ идеального Дома, который пытался воссоздать Булгаков, образ того дома № 13 в Киеве, на Андреевском спуске, где всегда играет музыка, льется свет, где изразцовая печь источает тепло, и все смеются, где ВСЕ ЕЩЕ ЖИВЫ. Это «сказочный», «волшебный», «шоколадный», «поэтичный» Дом, обитатели которого живут полной жизнью – общаются, мечтают, размышляют, слушают музыку, читают любимые книги. А еще над всем этим парит образ матери — «светлой королевы».
               «Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире» это уже в «Мастере».
               В «Мастере» жилищный кризис не просто упоминается это лейтмотив.
               Первая картина – квартира в переулке у Остоженки, с ванной комнатой, где ванна «в черных страшных пятнах от сбитой эмали» и почему-то нет электрического освещения. Там же «на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно…». Опять примус, знаменитый примус, орущий и воняющий керосином – в столице, лишенной газовых и электрических кухонь. «Около десятка»…
               Чуть позже: в МАССОЛИТе длиннейшая очередь, начинающаяся «уже внизу в швейцарской», в комнату с надписью на двери: «Квартирный вопрос», «в которую ежесекундно ломился народ».
               Полная энциклопедия квартирных страстей дается еще через главу, скороговоркой, в одном длинном периоде. Едва успел погибнуть Берлиоз, как к Босому начали звонить по телефону, а затем и лично являться с заявлениями, в которых содержались претензии на жилплощадь покойного. Заявлений было тридцать две штуки. «В них заключались мольбы, угрозы, кляузы, доносыуказания на несносную тесноту и невозможность жить в одной квартире с бандитами… два обещания покончить жизнь самоубийством и одно признание в тайной беременности». Доносы, друзья… Да-да, доносы!
               Даже киевский экономист Поплавский претендовал на это жильё! Авторская ремарка: «Телеграмма потрясла Максимилиана Андреевича. …Нужно было суметь унаследовать квартиру племянника на Садовой».
               Еще заметка: выиграв сто тысяч, главный герой «бросил свою комнату на Мясницкой… – У-у, проклятая дыра! – прорычал гость». И затем горделивое описание жалкой квартирки в подвале: одна комната «совсем малюсенькая», зато другая – «громадная комната, четырнадцать метров», и особо упоминается водопровод… Таково качество хорошего жилища во время кризиса!
               И на фоне всего этого Воланд, как заурядный квартирный склочник тех лет, «подает на выселение» Лиходеева: «…Так что кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний именно вы!». Замечательно, что Коровьев тут же это «выселение» обосновывает на стандартном языке квартирной склоки: «жутко свинячат», «пьянствуют», «начальству втирают очки».
               Уж потрудитесь сами сосчитать, сколько раз на страницах этого романа автор «впадает в ярость», затрагивая «квартирный вопрос». Потрудитесь, и вы поймёте, сколько личного авторского страдания и боли заключено в псевдониме Ивана Николаевича Понырёва-Бездомного. И если эти страдания покажутся вам преувеличением, то это означает лишь то, что у вас в квартире в час ночи на гармони никто не играл. Или, к примеру, "знаменитый танцор Пафнутьич" в полвторого ночи, опять же, показывал, как некогда он делал "рыбку"? А? А случалось вам фельетоны свои подписывать следующим образом: "Литератор с женой, бездетный, непьющий, ищет комнату в тихой семье"?
               Кстати, в «Гудке» за тот период, пока там работал Булгаков, несколько раз публиковались работы под псевдонимом «Бездомный». Но точное их авторство установить теперь невозможно.
               Иван Николаевич Понырёв после смерти Берлиоза, тогда же, прямо там, на Патриарших уверовал в дьявола. А, следовательно, следуя силлогизму Булгакова, уверовал и в Бога. Иными словами, Дух Святой снизошел на Ивана-дурака. "...Это он свел с ума бедного поэта Ивана Бездомного, он заставлял его грезить и видеть в мучительных снах древний Ершалаим и сожженную солнцем безводную Лысую Гору с тремя повешенными на столбах..."
               И после сошествия Духа Святого начинаются метания Ивана по Москве, приводящие в тупик читателей, и даже многих критиков.
               Позволю себе здесь еще одно отступление, одну небольшую ремарку о Воланде, как об образе Фауста: Мефистофель позволяет Фаусту себя поймать, но Фауста, которому помогает Мефистофель поймать уже невозможно, погоня Ивана за Воландом бессмысленна.
               Так вот, чем же объясняется труднообъяснимая и малопонятная прогулка Ивана Бездомного по Москве вечером в ту самую среду? Тут мне снова придется пересказывать вам Евангелие, мои дорогие нерелигиозные друзья!
               Есть в христианстве такое понятие как Крестный Путь Иисуса Христа. Это новозаветный эпизод, составная часть Страданий Иисуса Христа, представляющий собой Путь, который Иисус прошел под тяжестью креста. Традиционно выделяют четырнадцать так называемых стояний на этом пути. Первые девять на Via Dolorosa в Иерусалиме, пять последних происходят внутри Храма Гроба Господня.
               Так вот, друзья мои, сейчас я назову вам первые пять стояний Крестного Пути, а дальше, как говорится, «следите за руками».
               I стояние: место, где Иисуса приговаривают к смерти.
               ММ: «Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две санитарные машины увезли: одна − обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, другая − раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней.
             Несколько раз он пытался подняться, но ноги его не слушались − с Бездомным приключилось что-то вроде паралича».
               II стояние: место, где Иисус Христос взял крест на свои плечи.
               ММ: «Не оставалось даже зерна сомнения в том, что таинственный консультант точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли пронизали мозг поэта. Первая: "Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!", и вторая: "Уж не подстроил ли он это сам?!»
             Но, позвольте спросить, каким образом?!
             − Э, нет! Это мы узнаем!
             Сделав над собой великое усилие, Иван Николаевич поднялся со скамьи и бросился назад, туда, где разговаривал с профессором. И оказалось, что тот, к счастью, еще не ушел».
               III стояние: место, где Иисус Христос падает в первый раз.
               ММ: «Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та сверхъестественная скорость, с которой происходила погоня. И двадцати секунд не прошло, как после Никитских ворот Иван Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской площади. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся и разбил колено».
               IV стояние: место, где Иисус встречает свою Мать по пути на Голгофу.
               Вот здесь ассоциация будет сложная, и, если вам угодно, я не буду на ней настаивать. Но!
               «Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме N 13 и обязательно в квартире 47».
Обратите внимание, что Иван Николаевич решает посетить дом с тем же именно номером, что и идеальный Дом Булгакова, Дом, ныне представленный Домом Турбиных, Киев, Андреевский спуск, 13 (выходной – среда; касса работает до 17:00; санитарный день - первый вторник месяца). Но вместо встречи с образом Матери, образом неотделимом от образа Дома у Булгакова, Иван в этом 13-ом доме обнаруживает весь тот коммунальный ад, который я уже описывал выше. Нет у Бездомного Дома, понимаете? И никакой тебе Матери.
               V стояние: место, где Симон Кириниянин помогает Иисусу Христу нести крест. Не по своей воле помогает, должен отметить.
               Выходя из этого чёртового Дома, в конечном варианте романа Иван устремляется сразу же на Москву-реку. А вот в черновиках присутствует еще такой эпизод:
             «"Так его не поймаешь", сообразил Иванушка, нахватал из кучи камней и стал садить ими в подъезд. Через минуту он забился трепетно в руках дворника сатанинского вида.
             − Ах, ты, буржуазное рыло, - сказал дворник, давя Иванушкины ребра, здесь кооперация, пролетарские дома. Окна зеркальные, медные ручки, штучный паркет, и начал бить Иванушку, не спеша и сладко.
             − Бей, бей! - сказал Иванушка, - бей, но помни! Не по буржуазному рылу лупишь, по пролетарскому. Я ловлю инженера, в ГПУ его доставлю.
             При слове "ГПУ" дворник выпустил Иванушку, на колени стал и сказал: Прости, Христа ради, распятого же за нас при Понтийском Пилате. Запутались мы на Каланчевской, кого не надо лупим...
             Надрав из его бороды волосьев, Иванушка скакнул и выскочил на набережной Храма Христа Спасителя».
               И далее, если сравнивать черновики и конечный вариант, был еще большой вымаранный кусок текста. Иванушка вот к Кремлю еще ходить пытался в черновиках, как я помню.                Есть у меня подозрение, что Булгаков сначала увлекся идеей сатирически переложить все этапы Крестного пути Христа на Ивана Бездомного, но, осознав, что их аж 14 (!) ограничился схематичным наброском.
               Потому как на Москве-реке мы обнаруживаем уже:
               X стояние: Иисуса Христа обнажают.
             «Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не удастся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить удалось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал плавать в пахнущей нефтью черной воде меж изломанных зигзагов береговых фонарей.
             Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где осталось под охраной бородача его платье, выяснилось, что похищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач».
               И далее:
               XI: Иисуса Христа прибивают ко кресту.
               «Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не только в ресторане, но и на самом бульваре и в окнах домов, выходящих в сад ресторана, видела, как из ворот Грибоедова Пантелей, швейцар, милиционер, официант и поэт Рюхин выносили спеленатого, как куклу, молодого человека, который, заливаясь слезами, плевался, норовя попасть именно в Рюхина, давился слезами и кричал:
             − Сволочь!
             Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом лихач горячил лошадь, бил ее по крупу сиреневыми вожжами, кричал:
             − А вот на беговой! Я возил в психическую!
             Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие; словом, был гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал, который кончился лишь тогда, когда грузовик унес на себе от ворот Грибоедова несчастного Ивана Николаевича, милиционера, Пантелея и Рюхина», чем глава пятая и завершается.
               Известно вам, кстати, сколько солдат прибивали Христа ко кресту? История помнит о четырёх. Столько же, сколько увозили в дурдом Иванушку.
иммануил

племянники сатаниста лазара

Алёна Савина На главном русскоязычном хабадском сайте https://www.moshiach.ru была опубликована сенсационная новость о том, что раввинами Хабада 22 января 2017г. было зачитано постановление с требованием немедленного раскрытия антихриста-мошиаха и провозглашено: «Да здравствует наш Ребе, наставник и учитель, наш Король Мошиах во веки веков!».
Нужно напомнить, что Хабад - это самая влиятельная группа сатанистов, которая держит под контролем весь мир, президентов, медиамагнатов, мировую олигархию, которая уже практически полностью выстроила царство антихриста и т.д... теперь уже и церковное священноначалие.
Также нужно напомнить, что главный хабадский раввин в России - посланник Ребе, т.е. мошиаха-антихриста - раввин Берл Лазар.
Он вхож в любые кабинеты, в т.ч. и в президентский. Он напрямую по-братски приветствуется п.Кириллом (Гундяевым), величающим главного сатаниста Лазара - "Досточтимым братом".
Так, если патриарху главный сатанист Лазар - Брат, то мы, величающие Гундяева отцом, становимся племянниками сатаниста Лазара. Да, не будет! Никакой нам лжепатриарх Кирилл не отец. И кто из православных поминает его отцом - низводит себя до родства с Берл Лазаром - слугой диавола, а значит и с самим сатаной.

Дорогие братья и сестры!
Вдумайтесь в то, что происходит. Сатанинская хабадская свора во главе с посланником антихриста Берл Лазаром, спешит вызвать из тьмы сына диавола - антихриста. В то же самое время как бы православный президент и как бы православный патриарх лобызаются с ним и братаются, увещевая в бесконечной преданности, уважении и любви.
Так кому они служат?! Неужели Христу? Нет. Они служат антихристу и его отцу - сатане. Имеющий разум, да разумеет!
иммануил

богохульство как лучшее из украшений каталонского языка

"Однако во времена моего детства, когда ум мой стремился приобщиться к знаниям, я не обнаружил в библиотеке отца ничего, кроме книг атеистского содержания. Листая их, я основательно и не принимая на веру ни единого утверждения убедился, что Бога не существует. С невероятным терпением читал я энциклопедистов, которые, на мой взгляд, сегодня способны навевать лишь невыносимую скуку. Вольтер на каждой странице своего «Философского словаря» снабжал меня чисто юридическими аргументами (сродни доводам отца, ведь и он был нотариусом), неопровержимо свидетельствующими, что Бога нет.

Впервые открыв Ницше, я был глубоко шокирован. Черным по белому он нагло заявлял: «Бог умер!» Каково! Не успел я свыкнуться с мыслью, что Бога вообще не существует, как кто‑то приглашает меня присутствовать на его похоронах! У меня стали зарождаться первые подозрения. Заратустра казался мне героем грандиозных масштабов, чьим величием души я искренне восхищался, но в то же время он сильно компрометировал себя в моих глазах теми детскими играми, которые я, Дали, уже давно перерос. Настанет день, и я превзойду его своим величием! Назавтра же после первого прочтения книги «Так говорил Заратустра» у меня уже было свое собственное мнение о Ницше. Это был просто слабак, позволивший себе слабость сделаться безумцем, хотя главное в таком деле как раз в том и состоит, чтобы не свихнуться! Эти размышления послужили основой для моего первого девиза, которому суждено было стать лейтмотивом всей моей жизни: «Единственное различие между безумцем и мной в том, что я не безумец!»  "

"Ницше пробудил во мне мысли о Боге. Но того архетипа, которому я с его легкой руки стал поклоняться и подражать, оказалось вполне достаточно, чтобы отлучить меня от семьи. Я был изгнан, потому что слишком прилежно изучил и буквально следовал тем атеистским, анархическим наставлениям, которые нашел в книгах своего отца. К тому же он не мог перенести, что я уже превзошел его во всем и даже в богохульстве, в которое я вкладывал куда больше злости, чем он.

Четыре года, предшествовавшие изгнанию из лона семьи, я прожил в состоянии непрерывного, грешившего экстремистскими крайностями «духовного ниспровержения». Эти четыре года были для меня поистине ницшеанскими. Если забыть об этой атмосфере тех лет, то многое в моей жизни могло бы показаться просто необъяснимым. То была эпоха моего Геройского тюремного заключения, время, когда осенним салоном в Барселоне была за непристойность отвергнута одна из моих картин, когда мы вместе с Бунюэлем подписывали оскорбительные письма, обращенные к медикам‑гуманистам и всем самым очаровательным личностям Испании, включая и лауреата Нобелевской премии Хуана Рамона Хименеса. Все эти демарши были по большей части совершенно лишены каких бы то ни было оснований, но таким путем я пытался проявить свою «волю к власти» и доказать самому себе, что я все еще недоступен для угрызений совести".

"В то время я собирался присоединиться к группе сюрреалистов, только что обстоятельно изучив и разобрав по косточкам все их идеи и лозунги. Насколько я понял, речь там шла как раз о том, чтобы спонтанно воспроизводить замысел, не связывая себя никакими рациональными, эстетическими или моральными ограничениями. А тут, не успел я с самыми что ни на есть благими намерениями действительно вступить в эту группу, как надо мной уже собирались учинить насилие сродни тому, которое я испытывал со стороны своего собственного семейства. Гала первой предупредила меня, что среди сюрреалистов я буду страдать от тех же самых «вето», тех же запретов, что и у себя дома, и что, в сущности, все они обычные буржуа. Залог моей силы, пророчила она, состоит в том, чтобы держаться на равной дистанции от всех без исключения художественных и литературных течений. С интуицией, которая тогда еще превосходила мою собственную, она добавляла, что оригинальности моего параноидно‑критического аналитического метода с лихвой хватило бы любому члену этой группы, чтобы отделиться и основать свою собственную отдельную школу. Но мой ницшеанский динамизм не желал внимать словам Галы. Я категорически отказывался видеть в сюрреалистах просто еще одну литературно‑художественную группу. Я считал, что они способны освободить человека от тирании «рационального практического мира». Я хотел стать Ницше иррационального".

"Я принял сюрреализм за чистую монету, вместе со всей той кровью и экскрементами, которыми так обильно уснащали свои яростные памфлеты его верные сторонники. Так же как, читая отцовские книги, я поставил себе цель стать примерным атеистом, я и здесь так вдумчиво и прилежно осваивал азы сюрреализма, что очень скоро стал единственным последовательным, «настоящим сюрреалистом». В конце концов, дело дошло до того, что меня исключили из группы, потому что я был слишком уж ревностным сюрреалистом. Доводы, которые они приводили в пользу моего исключения, как две капли воды напоминали мне те, которыми мотивировалось мое изгнание из лона семьи.

Когда Бретон открыл для себя мою живопись, он был явно шокирован замаравшими ее скатологическими деталями. Меня это удивило. То обстоятельство, что я дебютировал в говне, можно было бы потом интерпретировать с позиций психоанализа как доброе предзнаменование золотого дождя, который – о счастье! – в один прекрасный день грозил обрушиться на мою голову. Напрасно пытался я вдолбить сюрреалистам, что все эти скатологические детали могут лишь принести удачу всему нашему движению. Напрасно призывал я на помощь пищеварительную иконографию всех времен и народов – курицу, несущую золотые яйца, кишечные наваждения Данаи, испражняющегося золотом осла, – никто не хотел мне верить. Тогда я принял решение. Раз они не хотят говна, которое я столь щедро им предлагаю, – что ж, тем хуже для них, все эти золотые россыпи достанутся мне одному. Так что знаменитую анаграмму «Avida Dollars», старательно подобранную Бретоном двадцать лет спустя, можно было бы с полным правом провидчески составить уже в то время.

Достаточно мне было провести в лоне группы сюрреалистов всего лишь одну неделю, чтобы понять, насколько Гала была права. Они проявили известную терпимость к моим скатологическим сюжетам. Зато объявили вне закона, наложив «табу» на многое другое. Я без труда распознал здесь те же самые запреты, от которых страдал в своем семействе. Изображать кровь мне разрешили. По желанию я даже мог добавить туда немного каки. Но на каку без добавок я уже права не имел. Мне было позволено показывать половые органы, но никаких анальных фантазмов. На любую задницу смотрели очень косо. К лесбиянкам они относились вполне доброжелательно, но совершенно не терпели педерастов. В видениях без всяких ограничений допускался садизм, зонтики и швейные машинки, однако любые религиозные сюжеты, пусть даже в чисто мистическом плане, категорически воспрещались всем, кроме откровенных святотатцев. Просто грезить о рафаэлевской мадонне, не имея в виду никакого богохульства, – об этом нельзя было даже заикаться…

Как я уже сказал, я заделался стопроцентным сюрреалистом. И с полной искренностью и добросовестностью решил довести свои эксперименты до конца, до самых вопиющих и несообразных крайностей. Я чувствовал в себе готовность действовать с тем параноидным средиземноморским лицемерием, на которое в своей порочности, пожалуй, я один и был способен. Самым важным для меня тогда было как можно больше нагрешить – хотя уже в тот момент я был совершенно очарован поэмами о Святом Иоанне Крестителе, которые знал лишь по восторженным декламациям Гарсиа Лорки. Но я уже предчувствовал, что настанет день, и мне придется решать для себя вопрос о религии. Подобно Святому Августину, который, предаваясь распутству и оргиям, молил Бога даровать ему Веру, я взывал к Небесам, добавляя при этом: «Но только не сейчас. Ну что нам стоит подождать еще немного…» Прежде чем моя жизнь изменилась, превратившись в то, чем она Стала сегодня – образцом аскетизма и добродетели, – я еще долго цеплялся за свой иллюзорный сюрреализм, пытаясь вкусить полиморфный порок во всем его многообразии, – так спящий тщетно старается хоть на минутку‑другую удержать последние крохи уходящего вакхического сновидения. Ницшеанский Дионис повсюду следовал за мной по пятам, словно терпеливая нянька, пока я наконец не обнаружил, что на голове у него появился шиньон, а рукав украшает повязка, на которой изображен крест с загнутыми концами, похожий на свастику. Значит, всей этой истории суждено было закончиться свастикой или – да простят мне это выражение! – попросту загнуться, как уже начинало потихоньку загибаться и вонять многое вокруг".

"После смерти Гитлера началась новая религиозно-мистическая эра, вот‑вот грозившая поглотить все идеологические течения. А мне тем временем предстояло выполнить одну важную миссию. Ведь еще как минимум с десяток лет мне предстояло бороться с современным искусством – этим истлевшим прахом материализма, оставленного в наследство Французской революцией. Поэтому мне необходимо было рисовать действительно «хорошо» ‑ хотя, строго говоря, это абсолютно никого не интересовало. И тем не менее мне было совершенно необходимо освоить безукоризненно «хорошую» живопись – ведь чтобы одержать в один прекрасный день триумфальную победу, мой ядерный мистицизм должен был слиться воедино с наивысшей, совершенной красотой". - (май, 1952)

"Дети никогда меня особенно не интересовали, но еще меньше того интересуют меня детские рисунки. Художник в ребенке прекрасно понимает, что рисунок плох, и критик в ребенке тоже вполне отдает себе отчет в том, что рисунок плох. В результате у ребенка, который одновременно является и художником и критиком, просто не остается иного выхода, кроме как утверждать, будто рисунок отменно хорош".

"Эта находка напомнила мне о моем первом литературном опыте, мне было тогда семь лет, и вот что я написал. «Однажды июньской ночью мальчик гулял со своей мамой. Шел дождь из падающих звезд. Мальчик подобрал одну звезду и на ладони принес ее домой. Там он положил ее к себе на ночной столик и прикрыл перевернутым стаканом, чтоб она не улетела. Но, проснувшись утром, он вскрикнул от ужаса: за ночь червяк съел его звезду!»" - (июнь, 1952)
"Да, только так, истинно по‑испански привык я скреплять свои чудачества! Кровью, как хотел того Ницше!"

"Рисуя своего Христа, я вдруг замечаю, что он весь состоит из носорожьих рогов. За какую часть тела ни возьмусь, я словно одержимый изображаю ее в виде рога носорога. И лишь тогда – и только тогда, когда становится совершенным рог, обретает божественное совершенство и анатомия Христа. Потом, заметив, что каждый рог предполагает рядом перевернутый другой, я начинаю писать их, цепляя друг за друга. И, словно по волшебству, все становится еще совершенней, еще божественней. Потрясенный своим открытием, я падаю на колени, дабы возблагодарить Христа – и это, поверьте, вовсе не литературная метафора. Видели бы вы, как я, точно настоящий безумец, падал на колени у себя в мастерской.

Испокон веков люди одержимы манией постигнуть форму и свести ее к элементарным геометрическим объектам. Леонардо пытался изобрести некие яйца, которые, согласно Евклиду, якобы представляют собой совершеннейшую из форм. Энгр отдавал предпочтение сферам, Сезанн – кубам и цилиндрам. И только Дали, в пароксизме изощренного притворства поддавшись неповторимой магии носорога, нашел наконец истину. Все слегка изогнутые поверхности человеческого тела имеют некую общую геометрическую основу – ту самую, которая воплощена во внушающем ангельское смирение перед абсолютным совершенством конусе с закругленным, обращенным к небесам или склоненным к земле острием, который зовется рогом носорога!"  - (июль, 1952)