Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
иммануил

полный текст

Письмо Правительству СССР
Михаила Афанасьевича Булгакова (Москва, Пироговская, 35-а, кв. 6)

Я обращаюсь к Правительству СССР со следующим письмом:

1

После того, как все мои произведения были запрещены, среди многих граждан, которым я известен как писатель, стали раздаваться голоса, подающие мне один и тот же совет.

Сочинить «коммунистическую пьесу» (в кавычках я привожу цитаты), а кроме того, обратиться к Правительству СССР с покаянным письмом, содержащим в себе отказ от прежних моих взглядов, высказанных мною в литературных произведениях, и уверения в том, что отныне я буду работать, как преданный идее коммунизма писатель-попутчик.

Цель: спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале.

Этого совета я не послушался. Навряд ли мне удалось бы предстать перед Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее собой неопрятный и к тому же наивный политический курбет. Попыток же сочинить коммунистическую пьесу я даже не производил, зная заведомо, что такая пьеса у меня не выйдет.

Созревшее во мне желание прекратить мои писательские мучения заставляет меня обратиться к Правительству СССР с письмом правдивым.

2

Произведя анализ моих альбомов вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных было 3, враждебно-ругательных — 298.

Последние 298 представляют собой зеркальное отражение моей писательской жизни.

Героя моей пьесы «Дни Турбиных» Алексея Турбина печатно в стихах называли «сукиным сыном», а автора пьесы рекомендовали как «одержимого собачьей старостью». Обо мне писали как о «литературном уборщике», подбирающем объедки после того, как «наблевала дюжина гостей».

Писали так:

«…Мишка Булгаков, кум мой, тоже, извините за выражение, писатель, в залежалом мусоре шарит… Что это, спрашиваю, братишечка, мурло у тебя… Я человек деликатный, возьми да и хрястни его тазом по затылку… Обывателю мы без Турбиных, вроде как бюстгалтер собаке без нужды… Нашелся, сукин сын. Нашелся Турбин, чтоб ему ни сборов, ни успеха…» («Жизнь искусства», N44−1927 г.).

Писали «о Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы» («Комс. правда», 14/X-1926 г.).

Сообщали, что мне нравится «атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля» (А. Луначарский, «Известия, 8/X-1926 г.) и что от моей пьесы «Дни Турбиных» идет «вонь» (стенограмма совещания при Агитпропе в мае 1927 г.), и так далее, и так далее…

Спешу сообщить, что цитирую я не с тем, чтобы жаловаться на критику или вступать в какую бы то ни было полемику. Моя цель — гораздо серьезнее.

Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.

И я заявляю, что пресса СССР совершенно права.

3

Отправной точкой этого письма для меня послужит мой памфлет «Багровый остров».

Вся критика СССР, без исключений, встретила эту пьесу заявлением, что она «бездарна, беззуба, убога» и что она представляет «пасквиль на революцию».

Единодушие было полное, но нарушено оно было внезапно и совершенно удивительно.

В N 22 «Реперт. Бюл.» (1928 г.) появилась рецензия П. Новицкого, в которой было сообщено, что «Багровый остров» — «интересная и остроумная пародия», в которой «встает зловещая тень Великого Инквизитора, подавляющего художественное творчество, культивирующего рабские подхалимски-нелепые драматургические штампы, стирающего личность актера и писателя», что в «Багровом острове» идет речь о «зловещей мрачной силе, воспитывающей илотов, подхалимов и панегиристов…». Сказано было, что «если такая мрачная сила существует, негодование и злое остроумие прославленного драматурга оправдано».

Позволительно спросить — где истина?

Что же такое, в конце концов, «Багровый остров» — «убогая, бездарная пьеса» или это «остроумный памфлет»?

Истина заключается в рецензии Новицкого. Я не берусь судить, насколько моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает зловещая тень и это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных «услужающих». Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее.

Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический памфлет и поставил этот памфлет на сцене. Советская пресса, заступаясь за Главрепертком, написала, что «Багровый остров» — пасквиль на революцию. Это несерьезный лепет. Пасквиля на революцию в пьесе нет по многим причинам, из которых, за недостатком места, я укажу одну: пасквиль на революцию, вследствие чрезвычайной грандиозности ее, написать невозможно. Памфлет не есть пасквиль, а Главрепертком — не революция.

Но когда германская печать пишет, что «Багровый остров» — это «первый в СССР призыв к свободе печати» («Молодая гвардия» N 1−1929 г.), — она пишет правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, — мой писательский долг, так же, как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.

4

Вот одна из черт моего творчества и ее одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я — мистический писатель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова «клевета».

Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как бы высокомерного удивления:

«М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи» («Книгоша», N 6−1925 г.).

Увы, глагол «хотеть» напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит перевести в плюсквамперфектум: М. Булгаков стал сатириком как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима.

Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N 6 «Лит. газ.»), и смысл этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу:

всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.

Мыслим ли я в СССР?

5

И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах — «Дни Турбиных», «Бег» и в романе «Белая гвардия»: упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной судьбы брошенной в годы гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях «Войны и мира». Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией.

Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает — несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми — аттестат белогвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР.

6

Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно добросовестно.

7

Ныне я уничтожен.

Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной радостью и названо «достижением».

Р. Пикель, отмечая мое уничтожение («Изв.», 15/IX-1929 г.), высказал либеральную мысль:

«Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов».

И обнадежил зарезанного писателя словами, что «речь идет о его прошлых драматургических произведениях».

Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля ни на чем не основан.

18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса «Кабала святош» («Мольер») К ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА.

Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены — работа в книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных театральных специалистов бесчисленные отзывы — блестящая пьеса.

Р. Пикель заблуждается. Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие, и все будущие. И лично я, своими руками бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа «Театр».

Все мои вещи безнадежны.

8

Я прошу Советское Правительство принять во внимание, что я не политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской сцене.

Я прошу обратить внимание на следующие два отзыва обо мне в советской прессе.

Оба они исходят от непримиримых врагов моих произведений и поэтому они очень ценны.

В 1925 году было написано:

«Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета» (Л. Авербах, «Изв.», 20/IX-1925 г.).

А в 1929 году:

«Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества» (Р. Пикель, «Изв.», 15/IX-1929 г.).

Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня равносильна погребению заживо.

9

Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ.

10

Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу.

11

Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссера.

Я именно и точно и подчеркнуто прошу о категорическом приказе о командировании, потому что все мои попытки найти работу в той единственной области, где я могу быть полезен СССР как исключительно квалифицированный специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что предложения работы с моей стороны встретили испуг, несмотря на то, что в Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены.

Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства, специалиста режиссера и автора, который берется добросовестно ставить любую пьесу, начиная с шекспировских пьес и вплоть до сегодняшнего дня.

Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный Театр — в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко.

Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя — я прошусь на должность рабочего сцены.

Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, — нищета, улица и гибель.

Москва, 28 марта 1930 года
иммануил

импринт

у меня всё чаще возникает такое подозрение, что один маленький мальчик в детстве, стоя белой ночью на берегу невы и глядя на разведенный дворцовый мост, горячо загадал желание жить и умереть в советском союзе.
и теперь он его строит только для того, чтобы его в нём похоронили.
иммануил

мавзолей

Мне вчера сон приснился. Стра-а-ашный.

Стою я в каком-то тёмном помещении с низкими потолками, по ощущениям - глубокая ночь. И всё бы ничего, да вот форма на мне военная, советская, какая-то почетно-караульная и винтовка ещё в руках. И двигаться не очень хочется, потому что вроде как нельзя мне двигаться.
Ну, стою я, замерев, даже дышать потише стараюсь. А глаза к темноте привыкли, и начинаю я слева от себя какой-то гроб стеклянный различать. И вот тут доходит до меня, что стою-то я ни где-нибудь, а в Мавзолее.
Ильича, стало быть, стерегу. Ночью. В Советском Союзе.
Любопытство на меня напало. Я сам разок-то в Мавзолее был, а разглядеть там ничего не разглядел: зрение у меня хреновое, а очки с меня на входе милиция сняла. Сказала, что нельзя в очках, потому что у меня там видеокамера может быть встроена. Но после того, как нас в траурном молчании бегом прогнали мимо плохо заметной из-под пуленепробиваемого стекла мумии гидроцефала в костюме-тройке, у меня родилось подозрение, что очки с меня сняли просто для того, чтобы я еще сильнее не разочаровался во всём этом шапито. Но я бы её, конечно, поразглядывал, мумию эту, представься мне такая возможность. Есть там о чем поразмышлять, созерцая.
А тут вот прям рядом стою, шагов пять сделать - и хоть обсмотрись! Но нельзя-а-а! Четвертуют.
- А почему нельзя, собственно? - задаю я себе вопрос. - Да кто меня заметит? Я же сплю? Нету ведь меня тут? А вот сейчас подойду и посмотрю.
Но стою.
- Ну, чего я, в самом деле? - опять начинаю себя подбадривать. - Что он, из гроба восстанет и за руки меня хватать начнет? А?
Но чё-то стою. Не двигаюсь.
И только принялся себя уговаривать по-новой, как слышу: шаги чьи-то по этому склепу разносятся. Шаркающие такие, неторопливые: щ-щ-топ, ш-ш-топ, щ-щ-топ, ш-ш-топ. И звук ко мне приближается.
Начинаю я думать, что пора бы мне уже, наверное, просыпаться, а то как бы не вышло чего...
И тут выходит. Из-за угла. Прямо на меня.
Никто иной, как Отец народов, наш дорогой Вождь и Учитель товарищ Сталин. Маленький, полный, во френче, с оспинами на лице, глаза исподлобья. Усы на месте, но без трубки. Я на него смотрю, а он на меня. И молчим оба.
А потом он руку ко мне тянет, на грудь мне её кладёт и - вжу-у-ух! - всего меня в ладонь свою всасывает, как в черную дыру. Только форма да винтовка от меня там остались.

Вот так я опять Ленина не увидел.
иммануил

М.А.Булгаков, "Блаженство" (действия третье и четвертое).

начало здесь: https://kshetunsky.livejournal.com/474624.html

               Катастрофа начинает стремительно нарастать в действии третьем.
               Во-первых, директор Института Гармонии Саввич, отвергнутый возлюбленный Авроры, начинает подозревать неизбежное.
               Институт Гармонии – это намек на колонию утописта Роберта Оуэна «Новая Гармония» и предвестник Министерства Правды из антиутопии «1984» Джорджа Оруэлла. В бесклассовом обществе Блаженства Институт Гармонии осуществляет идеологическую диктатуру, регламентируя всю жизнь обитателей Блаженства. Высший идеал нового Элизиума – гармония всех его обитателей. Но Саввич конструирует жизнь по идеальному плану, сохраняя ее от вредного воздействия естественных человеческих чувств, вследствие чего жить в Блаженстве оказывается невыразимо скучно.
               И вот в уста этого не вызывающего у зрителя симпатий персонажа, автор вкладывает пророческие, однако же, слова:
                Саввич. Бойтесь этих трех, которые прилетели сюда!
                Радаманов. Что это вы меня с утра пугаете?
                Саввич. Бойтесь этих трех!
                Радаманов. Что вы хотите, мой дорогой? Скажите пояснее.
                Саввич. Я хочу, чтобы они улетели отсюда в преисподнюю!
                Радаманов,  Все  единогласно  утверждают,  что  преисподней  не  существует, Фердинанд. И, кроме того, все это очень непросто  и  даже, милый мой, наоборот...
                Саввич. То есть, чтоб они остались здесь?
                Радаманов. Именно так.
                Саввич. Ах, понял. Я понимаю значение этого прибора. Ваш  комиссариат может заботиться о том, чтобы сохранить его изобретение для  нашего  века, а Институт Гармонии должен позаботиться о том, чтобы эти трое - чужие нам - не нарушили жизни в Блаженстве! И об этом позабочусь я! А они ее нарушат, это я вам предсказываю!

                Образ директора Института Гармонии Саввича навеян спором Булгакова с писателем и журналистом Августом Явичем в середине 20-х годов о том, преступны ли, подобно серийному убийце извозчику Комарову, забившему молотком и задушившему более тридцати человек, великие исторические деятели вроде Наполеона или Ивана Грозного. Явич склонен был видеть в них "величайших преступников", а Ивана Грозного сравнивал с Комаровым, который после убийства всегда молился за упокой души своей жертвы.
               Явич пытался убедить Булгакова, что безумцев, свершивших тягчайшие преступления, надо признавать вменяемыми и уничтожать, что "Герострата надо казнить". Булгаков увидел здесь лазейку для беззакония: "Нерон неподсуден. Зато он всегда найдет возможность объявить Геростратом всякого, кто усомнится в его здравом рассудке. И потом, что такое безумие? С точки зрения сенаторов Калигула, назначивший сенатором своего рыжего жеребца, несомненно, сумасшедший. А Калигула, введя в сенат коня, лишь остроумно показал, чего стоит сенат, аплодирующий коню. Какая власть не объявляла своих политических противников бандитами, шпионами, сумасшедшими?".
               Как видим, Булгаков был очень осторожен в оценке деятельности тиранов. Его Иоанн Грозный изображен кающимся: «Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Скверному душегубцу, ох!». В финале пьесы «в состоянии тихого помешательства идет Иоанн, увидев всех, крестится». Милиция, как и предлагал Явич, пытается привлечь к ответственности безумного Иоанна, и, спасая его, инженер Рейн возвращает помешавшегося царя в XVI век. Таким образом, получается, что часть своих преступлений царь совершил, будучи сумасшедшим, а помешался он от реалий современной советской жизни - Булгаков делает Грозного безумным, а, следовательно, неподсудным за свои преступления.
               Хотя, впрочем, я допускаю, что Михаил Афанасьевич просто иронизировал над Явичем, который в прошлом видел одних только преступников, судя царей с точки зрения, если не несовершенного настоящего, то грядущего идеального будущего.
               Итак, Саввич, блюдущий предустановленную коммунистическую гармонию в Блаженстве, противник всяких нарушающих ее проявлений живой жизни, начинает активно выступать против нахождения в Блаженстве Рейна, Бунши и  Милославского. Это раз.
               Во-вторых…
               Милославский (за сценой). Болван здесь?
                Бунша. Меня разыскивает.

                Деятельный управдом Бунша так и не находит себе места в Блаженстве, а сидеть без дела ему не дает его кипучая натура. И чем старательнее он пытается вписаться в новое общество, тем большим дураком себя выставляет:
                Радаманов. Итак, чем я вам могу быть полезен?
                Бунша (подает бумагу). Я к вам с жалобой, товарищ Радаманов.
                Радаманов. Прежде всего, Святослав Владимирович, не надо бумаг. У нас они не приняты, как я вам уже говорил  пять  раз.  Мы  их  всячески  избегаем. Скажите на словах. Это проще, скорее, удобнее. Итак, на что жалуетесь?
                Бунша. Жалуюсь на Институт Гармонии.
                Радаманов. Чем он вас огорчил?
                Бунша. Я хочу жениться.
                Радаманов. На ком?
                Бунша. На ком угодно.
                Радаманов. Впервые слышу такой ответ. А...
                Бунша. А Институт Гармонии обязан мне невесту подыскать.

               Не обошлось и без желчных шуток по поводу ленинской идеологии:
                Бунша. А общество ваше бесклассовое?
                Радаманов. Вы угадали сразу - бесклассовое.
                Бунша. Во всем мире?
                Радаманов. Решительно во всем. (Пауза.) Вам что-то не нравится в моих словах?
                Бунша. Не нравится. Слышится в ваших  словах, товарищ  Радаманов, какой-то уклон.
                Радаманов. Объясните мне, я не понимаю, что значит уклон?
                Бунша. Я вам как-нибудь в выходной день объясню про уклон, Павел  Сергеевич, так вы очень задумаетесь и будете осторожны в ваших теориях.

               Ну а в третьих, Милославский, пресыщенный безнаказанностью воровства в обществе, где «единственный милиционер, которого вы можете увидеть, стоит под стеклом в музее Голубой Вертикали, и стоит уже с  лишком  сто  лет», начинает страшно тосковать по 20-му веку. Тосковать до такой степени, что посещает этот самый музей и проливает слёзы умиления возле шкафа с милиционером.
               Справедливости ради стоит отметить, что не всё в Блаженстве скучно и неинтересно в абсолютной степени (Институт Гармонии еще не до всего дотянулся), просто герои Булгакова не могут насладиться им, потому как не представляют себя в иной роли, нежели та, к которой они привыкли в своей эпохе. Бунша строчит доносы, которые никто не читает, а Милославскому не греют больше душу краденые часы и портсигары, которых скопилось у него невероятное множество. И именно из-за этой внутренней невостребованности не интересны им чудеса науки и даже Индия их не привлекает.
                Рейн (входит). Вы почему здесь? Вас же повезли Индию осматривать.
                Милославский. Ничего интересного там нет.
                Рейн. Да вы в ней и пяти минут не пробыли.
                Милославский. Мы и одной минуты в ней не пробыли.
                Рейн. Так какого же черта вы говорите, что неинтересно?
                Милославский. В аэроплане рассказывали.
                Бунша. Полное однообразие.

               И оба они, слёзно, стоя на коленях, умоляют Рейна вернуть их назад, в прошлое.
                Милославский. Академик! Женя! Что же это с вашей машиной? Вы будете любезны доставить нас на то место, откуда вы нас взяли.
                Рейн. Я не шофер.
                Милославский. Э-э-х!
                Рейн. Вы - жертвы случая. Произошла катастрофа. Я же не виноват, что вы оказались у Михельсона  в  комнате.  Да,  впрочем,  почему  катастрофа? Миллионы людей мечтают о том, чтобы их перенесли в такую жизнь. Неужели вам здесь не нравится?
                Милославский. Миллиону нравится, а мне не нравится. Нету мне применения здесь!
                Рейн. Да что вы рассказываете? Почему не читаете ваших стихов? За вами ходят, вам смотрят в рот! Но никто от вас ничего не слышал, кроме этого осточертевшего Кочубея.
                Милославский. Э-э-х! (Выпивает спирту из крана, потом разбивает стакан.)
                Рейн. Что это за хамство!
                Милославский. Драгоценный  академик!  Шевельните  мозгами!  Почините   вашу машинку, и летим отсюда назад! Трамваи сейчас  в  Москве  ходят!  Народ суетится! Весело! В Большом театре сейчас утренник. В буфете давка! Там сейчас антракт! Мне там надо быть! Тоскую. (Становится на колени.)
                Бунша (тоже становится на колени). Евгений Николаевич! Меня милиция сейчас разыскивает на всех парусах. Ведь я без  разрешения отлучился. Я  - эмигрант! Увезите меня обратно!

                Рейна же в прошлое влечёт Аврора, желающая опасностей и полётов. Причём желание это оказывается гибельным для обоих, кажется, Рейн-то должен это понимать. Но здесь Булгаковым обыгрывается та же тема, что и в «Мастере и Маргарите» (и еще в одной книге) - женщина, жаждущая новых знаний, увлекает мужчину в омут своих страстей.
                «И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел». (Книга Бытие 3:6).
                Но Булгаков вносит еще один элемент, предвещающий скорое изгнание из рая. Радаманов извещает Рейна, что Совет Народных Комиссаров постановил считать, что  его изобретение - сверхгосударственной важности, и Рейна, как автора этого изобретения, решено поставить в исключительные условия («Все  ваши потребности  и  все  ваши  желания  будут  удовлетворяться полностью, независимо от того, чего бы вы ни пожелали»). Но использовать машину времени отныне Рейн сможет лишь под присмотром контролеров Блаженства.
                Рейн. Как? Вы хотите, чтобы я отдал свою машину?
                Радаманов. Прошу вас помыслить. Могло бы быть иначе?
                Рейн. А! Я начинаю понимать. Скажите, если я восстановлю свою машину...
                Радаманов. В чем, кстати говоря, я не сомневаюсь.
                Рейн. Мне дадут возможность совершать на ней мои полеты самостоятельно?
                Радаманов. С нами, с нами, гениальный инженер Рейн!
                Рейн. Народный Комиссар Изобретений!  Мне все ясно. Прошу вас, вот мой механизм, возьмите его, но предупреждаю вас, что я лягу на диван и шагу не сделаю к нему, пока возле него будет хотя бы один контролер.
                Радаманов. Не поверю, не поверю. Если вы это сделаете, вы умрете в самый короткий срок.
                Рейн. Вы что же, перестанете меня кормить?
                Радаманов. Поистине вы сын иного века. Такого, как вы, не кормить? Ешьте сколько угодно. Но настанет момент, когда еда не пойдет вам в рот, и вы зачахнете. Человек, совершивший то, что совершили вы, не может лечь  на диван.
                Рейн. Эта машина принадлежит мне.
                Радаманов. Какая ветхая, но интересная древность говорит вашими устами!  Она принадлежала бы вам, Рейн, если б вы  были  единственным  человеком  на земле. Но сейчас она принадлежит всем.

           И далее:

                Рейн. Позвольте! Я человек иной эпохи. Я прошу отпустить меня, я ваш случайный гость.
                Радаманов. Дорогой мой. Я безумцем назвал бы того,  кто  бы  это  сделал!  И никакая эпоха не отпустила бы вас и не отпустит, поверьте мне!

                Здесь опять возникает тема противостояния творца и власти, сатирически обыгранная в первом действии в диалоге Рейна и Бунши. Так же, как и Бунша, Радаманов уговаривает изобретателя отдать свою машину властям, причем использует для этого почти те же аргументы, что и Бунша раньше. Но почему Рейн, отказавший Бунше, должен согласиться с Радамановым? Бунша туп и невоспитан, а Радаманов изыскан и аристократичен. Быть может, власть стала лучше за эти триста лет, и, само собой разумеется, что такой власти всё должно отдавать лишь с гордостью и никак иначе?
                Но нет – руководители Блаженства все равно наделены тем же менталитетом советского обывателя, что и Бунша. Радаманов, уговаривая Рейна отдать машину времени, в то же время признается, что «плоховато знает историю». Ему решительно все равно, как звали Ивана (или Василия?) Грозного, и в каком веке он жил. «Да это и неважно. Иван ли, Сидор. Грозный ли... Голубь мой, мы не хотим сюрпризов... Вы улетите... Кто знает, кто прилетит к нам?». Гармония Блаженства не должна пострадать ни в коем случае, а Рейн, как и предрекал Саввич, чужд этой гармонии.
                    Дилемма творца, не способного творить из-под палки и под присмотром, основательно занимала Булгакова. Как поступать творцу в условиях строжайшего надзора и под идеологическим прессом цензуры, ведь главное условие творчества – свобода? Писать хорошо, а, значит, писать правду? Будешь замечен, и придется сдать властям свою «машину времени», а все свои полеты впоследствии совершать «с ними, с ними, гениальный инженер Рейн». Не писать – нельзя («Человек, совершивший то, что совершили вы, не может лечь  на диван»). Может быть, можно хотя бы улететь «из-под советской власти», хоть к чёрту на рога? Нет! «Никакая эпоха не отпустила бы вас и не отпустит».

               В этот раз властям в лице Радаманова удается убедить Рейна. После короткого спора он готов отдать свое изобретение.
               За четыре года до написания «Блаженства», 28 марта 1930 года, Булгаковым было направлено письмо правительству СССР. Письмо отчаянное, в нём писатель характеризует свое положение словами “ныне я уничтожен”, “вещи мои безнадежны”, “невозможность писать равносильна для меня погребению заживо”.
               Цитируя многочисленные разгромные отзывы на свои произведения, он, в частности, пишет: “ Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым получен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и С НЕОБЫКНОВЕННОЙ ЯРОСТЬЮ доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.
               И я заявляю, что пресса СССР СОВЕРШЕННО ПРАВА…
               Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг…
               И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах “Дни Турбиных”, “Бег” и в романе “Белая гвардия”: упорное изображение русской интеллигенции, как лучшего слоя в нашей стране… Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией.
               Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает – несмотря на свои великие усилия СТАТЬ БЕССТРАСТНО НАД КРАСНЫМИ И БЕЛЫМИ – аттестат белогвардейца, врага, а, получив его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР…
               Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ.
               Я обращаюсь к гуманности Советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу…”.
               А 18 апреля в его квартире раздался телефонный звонок, и у Булгакова состоялся знаменитый разговор со Сталиным. Из воспоминаний Е. С. Булгаковой:
               «– Михаил Афанасьевич Булгаков?
               – Да, да.
               – Сейчас с Вами товарищ Сталин будет говорить.
               – Что? Сталин? Сталин?
               И тут же услышал голос с явно грузинским акцентом.
               – Да, с Вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков (или – Михаил Афанасьевич – не помню точно).
               – Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.
               – Мы Ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь…  А, может быть, правда – Вы проситесь за границу? Что, мы Вам очень надоели?
               (М.А. сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса – да он и звонка вообще не ожидал – что растерялся и не сразу ответил):
               – Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.
               – Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?
               – Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.
               – А Вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с Вами.
               – Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с Вами поговорить.
               – Да, нужно найти время и встретиться, обязательно. А теперь желаю Вам всего хорошего».
               Вот в такие вот «исключительные условия» был поставлен «гениальный инженер Рейн».
               По счастью или на беду, Саввич не оставляет ему выбора:
           Саввич. Слушайте  постановление Института. На основании  исследования  мозга  этих  трех  лиц,  которые прилетели из двадцатого века. Институт постановил изолировать их на год для лечения, потому что, Радаманов, они опасны для нашего  общества.  И имейте в виду, что  все  пропажи  последнего времени  объяснены.  Вещи похищены этой компанией. Эти  люди  неполноценны.  Аврора  и  Рейн,  мы разлучаем вас.
                И Рейн бежит в прошлое, взяв с собой Аврору и, конечно же, неразлучную парочку – Буншу и Милославского.
                Заканчивается пьеса трагично. Путешественники во времени возвращаются в комнату Рейна, где расстроенный Михельсон и милиция пишут протокол. «Добровольно вернувшийся  к  исполнению  своих  обязанностей» секретарь  Бунша-Корецкий «с наслаждением передает себя в руки  родной  милиции», Рейна с Авророй арестовывают и уводят в отделение, и лишь Милославский спасается на летательном аппарате, который он успел прихватить из Блаженства.
                 О дальнейшей судьбе изобретателя и его возлюбленной нетрудно догадаться. Милиционеры говорят о том, что «Кража временно отпадает, гражданин. Тут поважнее кражи». И уже погребальным колоколом звучит идиотская фраза слабоумного князя-секретаря Бунши: «Не бойтесь, Аврора Павловна, милиция у нас добрая».

               Итак, инженер Рейн, творец-изобретатель, отвергаемый обществом – один из прообразов главного героя "Мастера и Маргариты", а пьеса «Блаженство», при жизни автора не публиковавшаяся, является ключом к верному пониманию текста главного романа Булгакова. Большая часть литературных приемов, использованных в «Блаженстве» и, соответственно, в «Иване Васильевиче», получили своё максимальное развитие в «романе о Понтии Пилате». Через призму этих двух ранних работ Булгакова авторский замысел «Мастера и Маргариты», к единому мнению о котором критики не могут прийти до сих пор, виден куда как отчетливее и яснее.
           Но, думаю, пора уже возвращаться к основному тексту. В следующей лекции мы рассмотрим, что же из себя представляет Крестный путь Ивана Бездомного.
иммануил

(no subject)

Новый рекламный ход «Pepsi-cola» - под каждой крышкой бульбик в подарок!
А еще была в советском союзе такая охуенная рекламная концепция, призванная стимулировать покупательную способность: берите, а то и этого не будет. Можно представить себе рекламу кока-колы какой-нибудь под слоганом: «берите, а то и этого не будет! Always Coca-cola!». И Санта-клаус такой уебищный. Злой и похмельный.